— Пойдем, — сказал мужчина и взял руку ребенка в свою левую, — мы перевяжем колено, и все будет хорошо.
Малыша звали Вилли. Ничего больше сказать он не мог. Все остальное давно ушло в прошлое, было забыто.
Вскоре после этого ребенку выписали метрическое свидетельство. Ясным, слегка наклонным почерком инспектор загса заполнила метрику.
Фамилия, имя, отчество — Наумов Вильгельм Григорьевич.
Мать — Анна Борисовна Наумова.
Отец — Григорий Ильич Наумов.
— Место рождения? — инспектор вопросительно посмотрела на молодых приемных родителей.
— Ленинабад, — сказал Григорий и положил левую руку на хрупкие плечи мальчика. — Этого чижа мы нашли в своем саду…
— Под яблоней… — прошептал Вилли.
В один из знойных летних дней я принимала экзамены по латинскому языку у студентов-заочников филологического факультета. Последним к столу подошел рослый молодой человек и подал мне свою зачетную книжку. «Вильгельм Григорьевич Наумов», — прочла я. Странное сочетание имени, отчества и фамилии возбудили мое любопытство. И я не удержалась, спросила:
— Не могли бы вы мне объяснить, откуда у вас такое имя?
— Это я, несомненно, знаю лучше, чем третье склонение, — засмеялся студент, и в его умных серых глазах заблестели озорные искорки. Спокойно и просто рассказал он мне после экзамена эту вот свою историю.
В течение нескольких лет над ней неотступно довлело неистребимое желание иметь бриллиантовое кольцо.
Стареющая женщина, давно уже не придававшая никакого значения красивой прическе и элегантной обуви, стыдилась своего желания, находя его безрассудным и смешным. Но тем не менее она все чаще стала разглядывать свои худые, натруженные руки, прикидывая, к какому пальцу лучше всего подошло бы кольцо.
Левая рука еще в какой-то степени сохранила белизну кожи и изящную форму. Правая же была сверху красноватой и шершавой, а средний палец на сгибе имел некрасивое утолщение, и все потому, что приходилось бесчисленное множество раз писать на стертой классной доске мелом, который почти всегда был сырым и крошился. Постоянный нажим искривил средний палец, сделал его грубым и неуклюжим. Несметное множество латинских текстов написала эта рука для студентов. И столько же раз она брала мокрую липкую тряпку и вытирала исписанную доску. И всегда это делала правая рука, так как левая должна была оставаться сухой и чистой, чтобы можно было переворачивать страницы учебника и классного журнала.
И вот теперь сокровенным желанием этой женщины стало бриллиантовое кольцо, и она стеснялась своего желания. Не она ли сама всегда отказывалась от покупки дорогой одежды для себя, боясь показаться в ней слишком чопорной и броской?
Прежде всего она пыталась понять, откуда у нее по явилось это желание, причину его возникновения. Может быть, ей захотелось иметь бриллиантовое кольцо взамен того, которое ей когда-то подарила мать? Может быть. В суровые годы войны она, не задумываясь, продала его за бесценок, нисколько не сожалея об этом в свои двадцать лет. Ведь впереди у нее была еще вся жизнь. В военную зиму 1942 года ценность любого предмета независимо от того, что он собой представлял, измерялась ценой того картофеля и лука, за которые его можно было поменять.
Как только у нее выпадала свободная минута, неведомая сила неудержимо влекла ее в ювелирный магазин. И она подолгу рассматривала дорогие кольца, те, что были с бриллиантами. За такую сумму она вполне могла бы приобрести вместительный шифоньер и пару удобных кресел в придачу… Или же купить приличное пальто на весну и в тон к нему — элегантные туфли и сумочку. Только ничего этого ей не надо было. Она оставалась совершенно равнодушной к модному пальто и красивым туфлям. Жаль ей было расстаться и со своим старым шифоньером. Единственное, о чем она мечтала горячо и тайно, — тоненькое золотое колечко с ясными, сверкающими камешками. Всем своим существом тянулась она к нему, как к маленькому чуду, таящему в себе радость чистоты и, казалось, излучающему силу, способную делать всех более просветленными. Упираясь в витрины, она подолгу смотрела на кольца, сравнивала их, читала на крохотных этикетках цены. Однако так и не отважилась ни разу примерить на своем пальце одно из этих колец. Но за ее робостью и нерешительностью постоянно стояло неизбывное требовательное желание.
— Знаешь ли, — сказал ей как-то муж, выключая телевизор: наступили доверительные четверть часа перед кем, как лечь спать, — на днях я сидел в автобусе напротив пожилой женщины, ничем не примечательной и весьма скромно одетой. На ней не было ничего такого, что могло бы броситься в глаза, за исключением чудесного бриллианта на пальце. И странно, у меня было такое чувство, что это дорогое кольцо подходило этой женщине куда больше, чем какая-нибудь несуразная шуба и дохлая чернобурка на голове.