«Да, видно, — вспомнил я, — вправду написала мне Лена, что за последние три года удалось Акиму продать всего пару небольших картин».
— Значит, укатали сивку крутые горки? — похлопал я старого друга по плечу.
— Ничего. Сдюжим! — грустно сказал он. Но участливый тон мой, видно, пришелся Акиму по душе. Вышли из кафе мы вполне примиренные.
Назавтра ехать в музей мы собирались к одиннадцати, к десяти решили собраться у Акима. Но уже в восемь меня позвали к телефону.
— Звоню тебе из больницы, — раздался в трубке глухой, тяжелый голос друга. — Плохо с моим стариком. Езжайте в музей без меня. Я звонил главному хранителю — Христофору Христиановичу. Запомни: Христофор Христианович. Поезжайте, он все сделает.
— Послушай, Аким. Если такая беда, отложим все это к чертовой матери.
— Нет, Ваня. Я не хочу больше иметь дело с этим мерзким типом. Заезжай, забери его: он уже у нас.
— Аким…
Но в трубке уже раздались короткие гудки. Мне хотелось выругаться. Вот плоды нашего с Акимом слюнтяйства: оставили старика одного спорить с этим семейным дуэтом демагогов и крикунов. Доконали те старика.
Я торопливо позавтракал, оделся и отправился ловить машину.
Чуклаев с каким-то типом неопределенного возраста топтался около подъезда акимовского дома.
— Мой зять, — представил его Чуклаев.
— Жорж, — протянул костлявую длинную руку чуклаевский спутник. Глаза его были красные, воспаленные, ни секунды они не задерживались на чем-то одном, на лице с тонкими грузинскими усиками стыла полупрезрительная усмешка, которую можно было отнести ко всему на свете.
— Ой, Аркадьевич, дорогой, — заюлил Чуклаев. — Как хорошо, что ты машину сообразил. Вот уж мученье по Москве на общественном транспорте мотаться. Я сегодня с пяти утра канителюсь, зятя вот захватил…
— Могли бы и не беспокоиться. Груз невелик. И вдвоем бы справились.
Я назвал адрес музея, шофер кивнул, и машина, рыкнув, помчалась вперед.
— Ты не беспокойся, Иван Аркадьевич, — лебезил Чуклаев, — все расходы твои по поездке в Москву я на себя беру. Из-за меня ведь мотаешься столько…
— Если бы вы, Петр Лукич, могли взять на себя и душевные утраты…
— Много же вы хотите, — хмыкнул простуженным или пропитым голосом его зять.
— А что, Лукич? Бери на себя и душевные расходы. Что тебе сделается, ты мужик крепкий.
Чуклаев польщенно пожевал губами.
— Где там? Теперь не то. Вот лет пятнадцать назад вы бы на меня посмотрели!
Машина проскочила несколько шумных магистралей, покружила по узким тихим переулочкам среди особняков с большими садами и скверами, огражденными красивыми литыми решетками, и, скрипнув тормозами, замерла под высокими мощными колоннами серого, мрачного здания.
— Приехали.
Нехотя открылись массивные дубовые двери. Коренастый старик швейцар в темном форменном костюме, в фуражке с желтым галуном строго спросил:
— Вы к кому? Музей еще закрыт.
Чуклаев обеспокоенно уставился на меня:
— Как же так, Иван Аркадьевич?
— Успокойтесь, — грубовато остановил я его. — Пригласите, пожалуйста, Христофора Христиановича.
Швейцар нахмурил серые кочкастые брови.
— Не велено беспокоить.
Но, поразмыслив, подошел к настенному телефону и набрал номер.
— Христофор Христианович, прошу простить. Тут три человека к вам. (Он прикрыл трубку ладонью.) От кого вы, спрашивает.
— От Акима Лаврентьевича.
— От Акима Лаврентьевича, говорят, — механически повторил он в трубку. — Пусть проходят? Прямо к вам? Хорошо.
Швейцар повесил трубку и указал корявым неразгибающимся пальцем в сторону широкой, покрытой дорогой красной ковровой дорожкой лестницы.
— Второй этаж. В самом конце коридора. Увидите.
Стараясь ступать осторожно и тихо, мы прошли длинный коридор. Дверь кабинета, находящегося в самом торце, была приоткрыта. За большим черным старинным столом, огороженным по краям причудливым заборчиком из выточенных миниатюрных башенок и фигурок рыцарей, сидел крупный сухопарый мужчина. Он поднял на нас усталые глаза.
— Не вы ли Христофор Христианович? — спросил я.
— Он самый.
Мужчина встал, и Чуклаев зачем-то протянул ему бумажку с адресом. Христофор Христианович мельком взглянул на нее и протянул назад.
— Кто из вас Иван Аркадьевич Панькин? — строго спросил он.
Я выступил вперед.
— Пишите расписку о получении картины.
Он нажал кнопку звонка в столе. В дверях появился светловолосый молодой человек.
— Вячеслав, принесите, пожалуйста, акимовского апостола.
— Сюда?
— Да.
Христофор Христианович протянул мне раскрытый блокнот, на который положил авторучку, кивнул на низкий столик в углу.
— Располагайтесь.
Водя по бумаге ручкой, я поглядывал на своих спутников; Чуклаев, прищурясь, следил за хозяином кабинета, словно ждал какого-нибудь подвоха, Жорж уставился в пол и старательно разминал, как от ушиба, кисть правой руки.
Я написал расписку и подал ее Христофору Христиановичу. Неторопливо прочитав расписку, тот аккуратно положил ее в папку.
— Пожалуйте ваш паспорт. Необходимо выписать пропуск.
