Пламя, вылетев из-за котла, озарило внутренность юрты. Под пучками трав, свивавших с потолка, в побрякушках и звериных хвостах плясало безголовое туловище шамана. Да, Чумбока ясно видел, что Бичинга был без головы. Она, с косой, с бельмами на открытых, вылупленных, как у совы, глазах, лежала подле него на столе. Стоило только протянуть руку - и до нее можно было дотронуться или даже ухватить ее за косу.
- Неспроста столько горя стало. Души всех людей скоро заболеют... В черный мир пойдут... В этой деревне несчастий причина! - отрывисто кричал Бичинга.
Он прыгал, сообщая обо всем, что случилось по дороге. Дух дал ему стрелу, которая ведет его и укажет, где скрывается злой дух. Стрела повела его обратно к деревне.
- За деревней живет, - сообщал шаман, - чужеземца вид принял... На песчаной косе ниже деревни живет, болезни, мор на людей хочет послать. Другой с ними злой амба - на кого поглядит, испортит... Их убить если, то счастье вернется... Стрела на них показывает... Скорей туда идти надо.
- Э-э! - закричали гиляки.
Тут Чумбока, видя, что хозяин приоткрыл очаг, чтобы набрать углей, рискнул. "Как-то проклятый Бичинга будет жить без головы..." - подумал он и, схватив со стола обеими руками шаманскую голову, с силой забросил ее в очаг, в самое пламя... Что-то вспыхнуло. Все в ужасе завыли.. Кто-то ударил Чумбоку кулаком по голове. Тотчас же открыли оба очага, в зимнике стало светло. В очаге что-то трещало и корежилось.
Посреди юрты стоял Бичинга... Чумбока неприятно удивился: голова у шамана была на месте.
Старики накинулись на Чумбоку и стали жестоко бить его. Особенно больно дрался костлявый, худой гиляк.
Удога вступился за брата. В зимнике стоял крик. Чумбоку еле отпустили...
* * *
На рассвете огромная толпа окружила палатку миссионеров. Вышедший де Брельи был убит ударом копья в грудь. Ренье кинулся бежать, но его догнали и зарезали, полоснув ножом по горлу.
- Чтобы нас не пугали больше, чтобы не обманывали! - кричали гиляки.
- Из маньчжурской земли, черти!
Чуна гиляки отпустили.
- Это бедный китаец-работник, - говорили они. - Поезжай к себе домой.
- Зачем вы убили их? - спрашивал Удога знакомых гиляков.
- Э-э! - отвечали гиляки. - Это были злые и плохие люди! К морскому берегу подходят корабли, спускают таких же, как эти. Они учат нас молиться богу, прибитому к кресту за руки... А в это время их товарищи с кораблей грабят и хватают девок. Это морские черти.
- А ты, парень, так не говори про шамана. Это грех! Давайте утащим его к Бичинге, - сказал костлявый гиляк, колотивший ночью Чумбоку.
Братья поспешили убраться из деревни.
- Все равно не верю Бичинге, чего бы он ни делал, - с тревогой в голосе, озираючись, говорил Чумбока, когда селение осталось за скалами. - А здорово меня поколотили. Но я все равно отомщу Бичинге. Чего, думаешь, боюсь? Совсем не боюсь. Я все его штуки знаю.
Было ясное голубое утро. Оморочки тихо скользили по гладкой протоке между голубых камышей.
Каменные сопки от игры света и теней казались подмытыми и нависшими над водой и приняли вид гигантских синих чаш, расставленных вдоль берега...
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ
ОТЦОВСКИЙ ДОЛГ
Возвратившись в Онда, Удога и Чумбока застали дома многолюдное собрание. Из Мылок возвратились сваты. Дед Падека расписывал Ойге про невесту.
Едва Удога услыхал, что горбатая старуха согласилась отдать за него дочь, как и безголо-вый шаман, и ожесточенные гиляки, и окровавленные тела чужеземцев - все сразу вылетело из его памяти и на душе стало легко и весело...
Сердце радостно замирало при воспоминании о далекой мылкинской девушке. Может ли быть такое счастье?! Но вскоре появились новые заботы: горбатая старуха просила за дочь печной котел, ватный красный халат, чесучовый летний халат, стеганое одеяло из верблюжьей шерсти, русский топор, два слитка серебра, белый бараний полушубок и шесть локтей русских ситцев.
- На старости лет загорелось ей нарядиться в чесучу! Говорит, что торо положит в амбар, а чесучовый халат носить сама станет. Бестолковая старуха! - поминал Падека про мать невесты. - "Если, говорит, чесучовый халат не привезете, девку не отдам..."
"Что ж, лишний котел и серебро у матери есть, - размышлял Удога, - а за остальными вещами придется идти к Гао Цзо. Не беда, что задолжаю... Я жив-здоров, Чумбока тоже, от гиляков мы ушли, все обошлось благополучно. Теперь нечего горевать... Если и задолжаем, зимой как-нибудь добудем меха и расплатимся".
Позабыв заветы отца, просьбы матери и свои былые сомнения, Удога явился к торговцам.
Гао Цзо обедал.
Он велел подать гостю суп с лапшой.
Кроме вещей для уплаты торо, Удога стал просить у Гао Цзо сотню медных блях и двести ракушек, кусок дабы для рабочей одежды и один женский летний халат, желая сделать подарок невесте. Он хотел, чтобы его жена имела дорогие одежды и лучшие украшения.
