— Да, вы отравитель, а я тоже вместе с вами! Все мы на Земле, от бактерий до слонов, связаны единой тонкой нитью… Все! Понимаете? Мы все дети природы. Дети единого солнца. Воздух, вода, растения. Даже камни, на которых стоит завод, — все это часть единого организма. Если мы с вами чувствуем, что камни могут сдвинуться, то они уже сдвигаются, и это перебои в нашем с вами сердце… Мы должны заботиться обо всем нашем гигантском организме! Завод тоже наше тело, часть нашего тела. Как нельзя заботиться только о голове или только о желудке, так мы не можем ограничиваться только собой, ибо вся Земля, — это тоже мы…
Голос Шушмакке упал до шепота. Он сидел, покачиваясь на стуле, уставший, посеревший. Елепа и директор видели, что его губы шевелятся, он что-то шептал, но уже совсем тихо. Директор легонько массировал Елепе пятку и с улыбкой посматривал на упавшего духом санитарного врача.
⠀⠀
Назад Шушмакке вел машину молча. Елепа загадочно улыбалась. Мир прекрасен, солнце светило вовсю, небо чистое, ясное, ветер посвистывал в открытые окна.
Шушмакке замолчал с того момента, как увидел, что директор растирает Елепе больную пятку и его не слушают. Что ж, к голосу совести обращаться бесполезно. К голосу разума — тоже, их разум направлен только на удовлетворение сиюминутных желаний. Обращаться нужно в суд, обращаться к закону, еще лучше к закону природы, чтобы он защитил…
Вдруг машину тряхнуло. Шушмакке едва удержал руль, поспешно ткнув ногой в тормоза. Елепа капризно вскрикнула. Ему показалось, что дорога задвигалась взад-вперед. Шушмакке резко дожал тормоз, машина завизжала и остановилась. Они сидели, оцепенев, не понимая, почему их сковало страхом. И тут шоссе под ними легонько качнулось.
Оба оглянулись. На месте завода поднималось желто-коричневое облако пыли. Они уже видели такое, но это поднималось от самой земли… В глубине пылевого сгустка блеснули отсветы немыслимо яркого, плазменного огня, донесся глухой рокот, словно прорычал большой спокойный зверь.
⠀⠀
⠀⠀
Облако под ударами ветра медленно рассеивалось. Шушмакке привстал, он не верил глазам. Исчезли гигантские корпуса, пропали высокие трубы, а там, где был завод, зиял кратер. Прямые стены пропасти шли вниз, и там, в глубине сине-фиолетового дыма, еще вспыхивали багровые огоньки, что-то трещало, лопалось, оттуда несло жаром.
Шушмакке выскочил из машины. Он думал, что это ему показалось, но края провала, легонько подрагивая, тянулись друг другу навстречу. Вниз сыпались камешки, края гигантской ямы продолжали сближаться. Шушмакке ухватился за машину, чтобы не упасть: почва чуть-чуть подергивалась, приподнималась и опускалась. Стягиваются, стягиваются края раны!
Края сомкнулись с силой, сжались, наверх выдавило холмик, который тут же рассыпался раскаленными камнями. Это было как рубец, как шрам на теле ныне выздоровевшего существа.
Шушмакке тряс головой, думая, что у него переутомление, головокружение, он не верил своим глазам.
Елепа стояла с той стороны машины бледная, с расширенными от ужаса глазами.
— Землетрясение, — сказал Шушмакке хрипло. И добавил: — Из-за чего бы это? Именно фундамент завода провалился…
Лепа стояла, пошатываясь, готовая в любой момент потерять сознание от ужаса.
— Марш в машину! — велел он жестко. — У нас еще три неблагополучных объекта. Мы должны сегодня объехать все три. Будем рисковать жизнью, чтобы спасти их…
Она молча и торопливо повиновалась. Он был терпелив с нею, но теперь она знала, что любое терпение не беспредельно.
⠀⠀
— Любимая, — шептал он в смертельной тоске. — Любимая…
Слезы застилали глаза. Стало трудно дышать, он прижался лицом к холодному мраморному пьедесталу. Галатея стояла над ним прекрасная, холодная, недоступная.
Его сотрясало отчаяние, Он вскинул голову, жадно всматривался в сказочно совершенное лицо, отказываясь верить, что эту красоту совершил именно он, именно он сумел взлет души и тоску по недосягаемому воплотить в этот камень!
⠀⠀
⠀⠀
И вдруг ощутил, что ее лодыжка в его ладони чуть шевельнулась. Дрогнули пальцы правой ноги, пробежала почти незаметная волна жизни по левой. Мрамор стал мягче, теплее…
Он смотрел сумасшедшими глазами, как статуя оживает, как, сохраняя мраморную белизну, шевельнулись руки, мучительно медленно пошли вниз, опустились к бедрам. Девушка начала поворачивать голову, ее ресницы дрогнули. Ее взгляд пробежал по мастерской, задержался на миг на неотесанных глыбах мрамора, заскользил дальше, пока не остановился на нем — скульпторе.
Ее губы медленно наливались алым. Наконец она раздвинула их, и Пигмалион услышал голос:
— Где я?
Он молчал, потрясенный. Слаще и удивительнее не слыхал голоса, уже это могло бы отобрать у него дар речи.
Она легко спрыгнула с пьедестала. Он напрягся в невольном ожидании тяжелого удара глыбы мрамора о пол, но ее шаги оказались мягкими, неслышными. Она двигалась легко и грациозно.
— Где я? — повторила она. — Ответь, создавший меня!
