– Кто? – спросил Тэк.
– Джордж Харрисон. – Фенстер с удовлетворением откинулся на спинку дивана.
Шкедт наклонил стакан с бренди:
– Я встречал тех, кто их читал.
– Правда? – переспросил Фенстер. – Это кто же?
– Девушка, которую он трахнул. И ее родные. Только они не узнали ее на фотографии.
Что-то произошло с лицом Фенстера, не испортив улыбки, и Шкедт решил, что, может, Фенстер все же не так и плох.
– Ты с ней знаком?
– Ага. – Шкедт выпил. – И ты, наверно, тоже познакомишься. Мне все твердят, до чего маленький тут город. Эй, Тэк, спасибо за бренди. – И стал подниматься.
Тэк сказал:
– Ты точно оклемался, Шкедт?
– Ага. Мне уже лучше. – Он кивнул Фенстеру и с облегчением отошел к бару.
Когда Джек сказал:
– Эй, как дела? – Шкедт вздрогнул. Облегчение, наиповерхностнейшее из чувств, испарилось.
– Привет, – ответил он. – Порядок. А ты как?
– Я нормально. – Рубашка мятая, глаза красные, щеки небриты. И страшно доволен. – У меня порядок. Что у тебя творится? А у твоей подруги?
– У меня порядок, – повторил Шкедт, кивая. – И у нее.
Джек засмеялся:
– Это прекрасно. Просто прекрасно. Слышь, хочу тебя с другом познакомить. Это Фрэнк. – И Джек попятился.
– Привет.
Высокий лоб с залысинами, волосы до плеч, и вдобавок этот Фрэнк, похоже, с неделю назад решил отращивать бороду: «Отдаю тебе скрещенными, беру раскрещенными…» – да, точно, вот это кто. Только надел зеленую рубаху с молочными застежками вместо пуговиц; и руки помыл.
– Это, – пояснил Джек Фрэнку, – друг Тэка, я рассказывал: который стихи пишет. Но я забыл имя.
– Шкедт, – сказал Шкедт.
– Да, точно, его Шкетом зовут, – подхватил Джек. – Шкет, это Фрэнк. Фрэнк служил в армии и тоже пишет стихи. Я ему уже все про тебя рассказал. Да?
– Ага, я тебя в парке видел, – кивнул Фрэнк. – Джек говорит, ты поэт?
Шкедт пожал плечами:
– Да. Ну так.
– Мы пьем, – пояснил Джек, – с полудня.
– А сейчас уже ночь, – ухмыльнулся Фрэнк.
– Вот ведь город, а? Не хочешь трезветь – здесь самое место. Заходишь в бары – дадут выпить, а денег не возьмут. Вообще ничего не возьмут. И куда ни пойдешь, у всех найдется что покурить или выпить. Господи Исусе. – Джек рыгнул. – Надо садик полить. Я сейчас. – И направился в сортир.
На Шкедта волной накатило головокружение, но заготовленная реплика успела выплыть:
– Пасешь дитя природы?
– Скорее он меня, – ответил Фрэнк. – Мы оба дезертировали. Джек сбежал чуть позже. Только, мне кажется, его ностальгия одолела.
Шкедт сглотнул.
– По армии? – И ему полегчало.
Фрэнк кивнул:
– У меня-то ничего такого. Я слинял с полгода назад. Мне тут хорошо. Опять можно писать, и вообще довольно клево.
– Ты, – и на повторе проникся к Фрэнку внезапным, удивительным и полным недоверием, – пишешь стихи? – Поэтому улыбнулся.
Фрэнк улыбнулся в ответ и кивнул поверх стакана:
– Опубликоваться-то мне просто повезло. Книжка получилась нечаянно. Один журнальчик на Западном побережье хорошо издает сборники своих авторов. Мне повезло – меня выбрали.
– То есть что – у тебя книжка выходила?
– В Беллоне ее не найти, – опять кивнул Фрэнк. – Говорю же, нечаянно получилось.
– Ты, значит, давно пишешь.
– Лет с пятнадцати или шестнадцати. Начал в старших классах, а в таком возрасте обычно пишут всякую фигню.
– А сейчас тебе сколько?
– Двадцать пять.
– То есть ты уже давно. Поэт. Это твоя работа, профессия.
Фрэнк засмеялся:
– На это не проживешь. Я год преподавал в универе штата в Сан-Франциско, потом в армию загремел. Но я предпочитаю считать, что это профессия.
Шкедт кивнул:
– И у тебя много стихов выходило в журналах?
– Три в «Нью-Йоркере» с год назад. Есть мнение, что это мой высший взлет. До того два в «Поэзии»[22]. И еще несколько. Но это те, которыми я горжусь.
– Да, я этот журнал раньше много читал.
– Правда?
– Это на котором раньше была такая завитушечная лошадь? А сейчас просто мультяшные картинки. Я его каждый месяц читал в школе. Годами.
Фрэнк засмеялся:
– Тогда у тебя дела получше моего.
– «Нью-Йоркер» я видел, – сказал Шкедт. – Но не читал ни разу.
Лицо у Фрэнка переменилось легко и уклончиво.
– И ни одного стихотворения не опубликовал, – сказал Шкедт. – Нигде. Я только недавно поэт. Пару недель. С прихода сюда. Ты, наверно, знаешь гораздо больше.
– О том, как публиковаться?
– В том числе. Но нет – о том, как писать. Это трудно.
– Да, пожалуй, бывает.
– Я ничего, сука, сложнее в жизни не делал.
Фрэнк опять рассмеялся и почесал молодую бороду.
– Иногда. Ты… пишешь стихи – что, несколько недель? А почему начал?
– Не знаю. А ты почему?
– Видимо, – кивок, – должен был.
– Ты как считаешь, – Шкедт помолчал, обдумал свою кражу, – Беллона тебя вдохновляет, ты больше работаешь?
– Да я работаю везде примерно одинаково. Здесь, может, чуть меньше, потому что кучу времени гробишь на добычу того-сего. У меня в работе были кое-какие короткие вещи. Но несколько недель назад я потерял тетрадь.
– Чего?
И опять кивок:
– С тех пор не писал. Времени не было.
– Ты потерял тетрадь! – Из неловкости вырос страх. – Господи, это же, наверно… – А потом внутри устаканилось. Шкедт перегнулся через стойку: – Эй, можно мне тетрадь? А? Давай скорей! Отдай тетрадь, пожалуйста!
