Дальгрен полностью

– Хорошо, – сказал бармен. – Хорошо, сейчас принесу. Не кипятись. Народ, вам повторить?..

– Тетрадь! – Шкедт грохнул кулаком по стойке.

– Хорошо! – Раздраженно цыкнув, бармен выудил тетрадь из клетки и швырнул на стойку. – А теперь вам повторить?

– А. Ну да, – сказал Шкедт. – Еще бы.

Помимо крови, мочи, мульчи и ожогов, на тетради были круги от бутылок, неосторожно поставленных на обложку. Шкедт открыл тетрадь на середине:

– …Не твоя, нет?

Фрэнк нахмурился:

– Ты ее нашел?

– Ага. В парке валялась.

Шкедт смотрел Фрэнку через плечо и читал имена в списке, пока Фрэнк не перевернул страницу.

– Вы что тут делаете? – спросил Джек у них из-за спин. – Ты Фрэнку показываешь свои стишки?

Шкедт обернулся:

– Да я тут чей-то дневник нашел.

– Фрэнк очень умный, – кивнул Джек. – Знает кучу всего. Историю преподавал. В колледже. И слинял из армии.

– Как многие из нас, – отозвался Фрэнк, не поднимая головы. – Те, у кого все хорошо с мозгами, уехали в Канаду. А остальных занесло сюда. – Он снова перелистнул.

– Ну как, тебе весело? – Джек положил руку Шкедту на плечо. – Здесь, знаешь, веселиться – самое оно.

– Обхохочешься, – ответил Шкедт. – Давно тебя не видел. Ты где живешь?

– Несколько дней жил у Тэка. – Рука Джека поднялась и упала. – Неделю, а потом он меня выпер – я ему больше не давал хер сосать.

Люфер в дальнем углу, нахлобучив кепку по самые уши, по-прежнему жарко беседовал с Фенстером.

Рука Джека опять упала.

– В этом городе есть девчонки! Фрэнк целый дом знает. Там девчонок битком. И очень симпотные. Мы туда ходили, и… – Улыбка его экстатически растянулась до ушей. – Фрэнк им сильно нравится. – Он сморщил лицо. – Потому, небось, что бороду отращивает. Или, может, потому, что в колледже преподавал.

– Ты им тоже вполне понравился, – сказал Фрэнк, не отрываясь от тетради. – Просто они с тобой незнакомы.

– Это да, не очень близко пока что.

– Слышишь? – И Фрэнк поднял взгляд. – Это все ты писал?..

– Ага… то есть нет. В основном там уже все было, когда я нашел. Я потому и спрашиваю, не твое ли.

– А, – сказал Фрэнк. – Нет. Не мое.

Шкедт вывернулся у Джека из-под руки.

– Это хорошо. А то когда ты сказал, что потерял тетрадь, я подумал…

– Ага, – сказал Фрэнк. – Ясно.

– Мы пойдем, еще девчонок поищем, – сказал Джек. – Айда с нами, хочешь?

– Джек считает, что толпой безопаснее, – пояснил Фрэнк.

– Не. Не, не в том дело, – возразил Джек. – Я просто подумал, может, он хочет с нами, девчонок поискать. И все. Может, снова в этот дом завалимся?

– Эй, спасибо, – сказал Шкедт. – Мне еще тут поболтаться надо.

– У Шкедта своя баба есть, – продемонстрировал осведомленность Джек. – Небось, ждет ее.

– Э, мне… ну, жаль, что тетрадь не твоя, – сказал Шкедт Фрэнку.

– Да, – ответил тот. – Мне тоже.

– До скорого, – сказал Джек, а Шкедт между тем (улыбаясь, кивая) гадал, что означает Фрэнков тон.

Рассеянно потирая бумагу (под пальцами слепые оттиски авторучки), он смотрел, как эти двое уходят.

Толкнув их плечом, в бар вошел Эрнст Новик. Остановился, одернул полу пиджака, огляделся, увидел Фенстера, увидел Шкедта и направился к Шкедту.

Тот слегка выпрямил спину.

– О, здравствуйте. Как вы нынче?

От своей маленькой победы Шкедт заулыбался. Чтобы скрыть улыбку, перевел взгляд на тетрадь. Стихотворение, на котором Фрэнк открыл, вчерне называлось:

На полях Шкедт набросал варианты: «Рыжий Волк», «Огненный Волк», «Железный Волк».

– Э… порядок. – Внезапно и решительно он сдернул ручку с верхней петлицы жилета, вычеркнул «ЛЮФЕРА» и поверх вписал: «ПРИВОДЯЩИЙ ВОЛКОВ». Посмотрел на Новика: – У меня все прекрасно; и я много работаю.

– Это хорошо. – Новик взял выставленный ему джин-тоник; бармен отошел. – Я, вообще-то, как раз и надеялся вас встретить. Потому что мы тут поговорили с Роджером.

– С мистером Калкинзом?

– Мы сегодня после ужина гуляли в садах «Октября», пили бренди, и я рассказывал ему про ваши стихи. – Новик сделал паузу, подождал, но не дождался реакции. – Он остался под большим впечатлением.

– С чего бы? Он не читал же.

Новик опустошил бокал.

– Вероятно, на него произвел впечатление мой рассказ, а равно… как бы это сказать? Не то чтобы они про город – про Беллону. Скорее, Беллона – по крайней мере, в тех, что я лучше всего запомнил, – составляет декорации, в которых стихи могут… разворачиваться. – Легчайшая вопросительность в финале фразы просила о подтверждении.

Шкедт кивнул – не столько подтвердил, сколько предложил продолжать.

– Она образует декорации, а также творит некое настроение или ставит вопрос. Или я вчитываю слишком нагло?

– Чего? Не, нормально.

– Так или иначе, Роджер высказал идею: давайте спросим молодого человека, не хочет ли он эти стихи напечатать?

– Чего? Не, нормально. – Пунктуация та же, но у каждого слова – совсем иная длительность, и ударение, и интонация. – То есть это бы… – Улыбка расщепила напряжение, которое стягивало его лицо. – Но он же их не видел!

– Я ему на это указал. Он ответил, что полагается на мое воодушевление.

– Вы настолько воодушевленно говорили? Может, он просто хочет что-нибудь напечатать в газете?