Дальгрен полностью

Где-то у дальнего края патио Ланья обеими руками держала бумажные тарелки, готовясь к раздаче. Над ее серебристым подолом заволновалась бирюза – всползла было выше, но опала, как ленивая лава-лампа. Шкет направился было за тарелкой, но вдруг вспомнил про Денни, заозирался, ища его…

– Я спросила Роджера, нельзя ли мне…

Шкет обернулся.

– …в группу встречающих, – (это недовольная Тельма в парче до пят), – поскольку опасалась, что иначе мне не удастся с вами поговорить. Я хотела сказать, сколько удовольствия мне доставили «Медные орхидеи». Но сейчас… оказывается… – темные глаза, по-прежнему несчастные, опустились и поднялись, – это очень трудно.

– Я… спасибо вам, – ответствовал Шкет.

– Трудно хвалить поэта. Скажешь, что работа у него мастерская, – он все перевернет с ног на голову и объяснит, что его интересуют только живость и спонтанность. Скажешь, что его работа кипит жизнью и стихийностью, – выяснится, что он главным образом был увлечен решением некой технической задачи. – Она вздохнула. – Мне они доставили массу удовольствия. И за вычетом немногочисленных вежливых фраз, никакой лексикон не может хоть сколько-нибудь подлинно это удовольствие описать. – Она помолчала. – А со мной уже давно особо и не случалось ничего подлиннее ваших стихов.

– Ешкин кот! – сказал Шкет. – Спасибо!

– Хотите выпить? – в паузе предложила она.

– Ага. А то. Пошли выпьем чего-нибудь.

Они направились к столу.

– Я написала – и издала – два романа, – продолжала Тельма. – Вы о них, скорее всего, не слышали. Но ваши стихи – особенно первые четыре, «Элегия» и последние два, перед длинным и разговорным, которое в размер, – возымели на меня примерно то действие, какого я бы хотела от собственных книг. – Тут она взяла и рассмеялась. – В некотором роде ваша книга меня обескуражила: я видела, как действуют ваши стихи, и в известной мере постигала, отчего зачастую так не действует моя проза. Я завидую глубине ваших густых и ясных описаний. И вы орудуете ими естественно, как речью, обращаете ее на что попало… – Она покачала головой, она улыбнулась. – Я умею лишь подбирать эпитеты – наполнять их смыслом читатель должен сам: прекрасный, или, допустим, восхитительный, или чудесный…

Шкет рассудил, что все они подходят – во всяком случае, ей; восторг его обуревал невероятный. Но, сдерживая этот восторг (черный бармен налил ему бурбон), он испытывал чарующий зуд, блаженный нарастанием, как чих – освобождением.

К столу, перебирая пальцами в кармане рубашки, подошел Денни:

– Эй, показать кое-что?

Шкет и Тельма посмотрели.

И у дальнего края патио платье Ланьи всплеснуло оранжем и золотом. Те, с кем она говорила, удивленно попятились. Она оглядела себя, рассмеялась, поискала взглядом, нашла Шкета и Денни и послала им воздушный поцелуй.

Тельма улыбнулась и, похоже, не поняла.

Шкет познакомил ее с Денни. Она представила обоих кому-то еще. Подошел репортер Билл. Тельма отошла. Шкет наблюдал, как выстраиваются крутящие моменты и напряжения связей, уже трактовал их как симпатии и антипатии, комфорт и дискомфорт. Ланья подвела к нему знакомиться Баджи Голдстайн. Исполинская Баджи в зеленом шифоне поведала, что всегда боялась скорпионов до смерти, а они все такие милые, и свои разъяснения разметила резкими смешками. Они сошли с террасы и забрели в…

– Здесь? По-моему, здесь… Тоби, здесь что?

– Сады «Сентябрь», Роксанна. «Сентябрь – разверзлись хляби»…[46] А это что за молодой человек? Вы, часом, не Шкет?

И его передали с рук на руки.

Ему нравилось.

Лишь полчаса спустя он заметил, что его не подпускают к остальным скорпионам.

Помимо двух, по его прикидкам, дюжин гостей, в поместье собралось еще тридцать с лишним приглашенных из города, в том числе Пол Фенстер, Эверетт Форест (он же Ангора) и (Шкет удивился, заметив его, – привалившись к каменной ограде, тот беседовал с Откровением) Фрэнк.

«Январь» с «Июнем» соединял мостик.

Шкет посмотрел через перила на влажные камни; свет прожекторов поблескивал в прожилке свалявшейся листвы – чистой воды под мостом не было. Внизу по узкой тропинке прошагали Ланья с Эрнестиной.

Эрнестина высказалась в свой бокал:

– Я не знала, что с ними делать, – разве что физически друг с другом сшибить…

Шкет решил, что Ланья его не заметила, но спустя миг после исчезновения она сказала:

– Привет, – за его спиной.

Он отвернулся от перил:

– Трудишься как пчелка.

Поднеся запястье ко лбу, она изобразила страдание:

– По крайней мере, фаза номер один завершена. Почти все понимают, что со всеми остальными возможно поговорить. Ты как? Тебе весело?

– Ага. Они все пришли ради меня. – Тут он ухмыльнулся: – Но все говорят о тебе.

– А?

– Мне уже трое сообщили, какое роскошное у тебя платье. – (Чистая правда.) – Денни молодчина.

– Ты такой лапочка! – Она обхватила его щеки и поцеловала в нос.

По тропе внизу, плечом к плечу – светлые плечи и темные – прошествовали Собор, Калифорния и Шиллинг. Я чувствую, что я за них в ответе, подумал он, припомнив, как она старалась поначалу. И рассмеялся.

Ее платье заполыхало зеленью и лавандой.

Она заметила и спросила: