Не в том дело, что эти извлекаемые из «Вестей» «героические» истории про меня недостоверны (ну… местами, да), а «злодейские» истории, разлетающиеся слухами, сильно искажены (ну… та же фигня). Однако тут шесть минут, там двадцать секунд, спустя неведомо сколько недель еще сорок пять минут: время, которое я трачу на «героические» или «злодейские» поступки, – это же микроскопическая доля моей жизни. Даже то, что удается отрезюмировать по этому дневнику, – вырывает ружье из рук мародера! помогает спасти детей от гибели в огне; ведет победоносную атаку (Ха! Они там со страху чуть не спятили!) на вооруженную цитадель; полуобутым хромает по улице и визжит; спасает Старого Фауста из обрушенных руин (а когда-то пытался писать стихи…) – все это со мной случилось, я этого не делал. Несопоставимость поступков по виду снаружи и по ощущению изнутри замыкает любые уста, что тщатся их описать!
Еще двое стояли у окна. Тринадцать заскакал вокруг них в великом возбуждении:
– Эй! Эй, народ, это вот Шкет! Эй! – и поманил меня.
– Привет. – Черный в сером рабочем комбинезоне оторвался от подоконника и протянул руку.
Его друг, коренастый блондин (стриженый) в джинсе и рабочих сапогах, выставил руку для второй порции.
– Я слыхал, ты тут что-то мутишь.
Черный сцепился со мной большими пальцами в байкерском рукопожатии.
Я думал, другой сделает так же. Но он начал, а потом засмеялся и неловко задергал рукой. Я ее поймал сам и улыбнулся. Он оказался:
– Том, – по словам Тринадцати, – а это Мэк. Так вы сюда приехали, говорите?
– На пикапе, – объяснил Том. – Из Монтаны катили в эти края… пока бензин не кончился. – Он был шофер и ковбой, старался быть дружелюбным. – А это Рыжий.
Так что я сцепился пальцами с Рыжим (волосы – как ржавая посудная губка), а тот сонно похлопал глазами, льдисто-серыми на темном лице оттенка мокко – очередной горчичный негр, и вдобавок, несмотря на сутулость, красивый как черт.
Из угла кто-то сказал:
– Салют, Шкет, – и от дощатой стены, которую подпирал, отделился, скрестив руки на груди, Тэк. Задрал козырек кепки и шагнул к нам – лицо видно от розовой полосы на лбу, следа кепки, до золотистого подбородка. – У меня опять обход. Отвел вот ребят в коммуну, а им не покатило, примерно как тебе. Я подумал, надо к Тринадцати заглянуть, поздороваться.
– Удачный предлог дунуть, – сказал Тринадцать. – Удачный же предлог, да?
– Ну еще бы, – сказал Том. – По мне, так любой предлог удачный.
Вернулась Кумара с банкой – я и не заметил, что она уходила.
Тринадцать взял банку татуированной рукой, предъявил.
– Казалось бы, – промолвил он, – в такой бонг надо воду добавлять, так?
– Или мятный ликер, – вставила Кумара. – Ты все время про него талдычишь.
– М-да. Курили гаш в бонге с мятным ликером? – спросил Тринадцать. – Что-то с чем-то.
Мэк у окна указал на койку:
– У тебя там бутылка… забыл чего. Красного «Маунтин»?
– Не, – сказал Тринадцать. – Это не то.
Щеки у него втянулись; в банке заклубился дым.
– А спиды есть? – спросил Том.
– Ой, слышь… – Тринадцать закашлялся и отдал бонг Рыжему. – Они тут и на пять минут не задерживаются. И у нас редко бывают. Нам один раз целую наволочку приперли, прикинь? Целая непромокаемая наволочка, а в ней всяких спидов битком. Мексиканец один.
– Он мексиканец был? – переспросила Кумара. – Толстый, блондин…
– Говорил по-мексикански, – сказал Тринадцать. – Ну, акцент мексиканский. Не испанский то есть из Испании. И не пуэрториканский. Они по-другому звучат.
Я кивнул.
– Короче, – продолжал Тринадцать, – все разлетелось
– У вас тут, небось,
– Погоди, щас. – Тринадцать чиркнул спичкой.
– У вас тут, небось, полно торчков, в городе-то, – сказал Мэк.
Кумара, к которой перешел бонг, протянула его Саламандру, а тот сказал:
– Я, кажись, героиновых в Беллоне даже и не встречал.
– Я встречал, – сказал я.
Флинт засмеялся.
Тэк сказал:
– Так здесь ширева-то немного. Денег нет, ширева нет. Ну, по серьезу.
