Дальгрен полностью

– Они оба, – она наклонилась и поцеловала его в нос, – тебе в подметки не годятся.

– А кстати, – сказал он, – где мои пять баксов?

Я ему заехал кулаком.

– Эй, рассказать, что со мной сегодня было?

– Это мои пять баксов, птенчик! – ответила Ланья.

– Ну ёпта! Я по улицам шатался, клиента, блядь, убалтывал…

– Да уймитесь вы! – сказал я им. – Послушайте меня.

И поведал, что было в парке. Мне казалось, это смешно. Но мы поговорили, и они оба сочли, что это довольно серьезно.

А говорили мы долго.

Три разговора, которые в последние дни вела здесь Ланья. (Заночевала; что приятно. Может, я готов пожить у нее? Инстинкт гнездования не равен инстинкту возвращения домой. Какой слабеет первым?) Когда я вышел во двор, она говорила с Глэдис.

– Ой!.. – и кинулась ко мне, на крыльце преградила дорогу.

Я сфокусировался на ней, как на воспоминании о горном дожде, осеннем свете, морской мороси.

(Глаза у нее зеленые!)

Естественнее некуда, она развернула меня на ступенях и увела обратно на веранду – когда я сообразил, что меня ведут, она потянула чуть настойчивее; позвала: «Пошли», – и завела в комнату с антресолями:

– Где твоя тетрадь? Ну, вообще новые стихи?

– Чего? Я думал, ты поебаться.

– Не, ну если хочешь… – изображая девушку иного сорта, и рассмеялась над успехом спектакля. – О!

С антресолей высовывался уголок тетради; Ланья ее извлекла. Выпорхнули два листа.

Ланья их подобрала.

– Можно, я возьму домой?

– Да не вопрос… – ответил я, – нет; вот эту не надо, – и забрал лист голубой бумаги (из пачки почтовой, которую приволок домой Ворон).

Ланья сложила тот, что я ей оставил, и убрала в карман рубашки. Другой лист я спрятал под обложку и сунул тетрадь на постель.

– Зачем они тебе?

– Зачем ты их пишешь?

– Я… теперь уже и не знаю.

– Та же фигня, – сказала она, встревожившись; что встревожило.

– Эй, – сказал я. – Ты в последнее время не видала мистера Калкинза, нет?

– Нет?.. – тоном спрашивая, почему я спрашиваю.

– Это же не он так пытается… мои новые стихи раздобыть? Ты их не для кого-то другого собираешь?

– Да ты что? Я просто подумала, у меня меньше шансов их потерять, чем у тебя.

– Мистер Калкинз говорил, можно их украсть. Я думал, он шутит… ты их никому не показывала?

– Да ты что?.. – Потом сказала: – А это ужасно, если показывала? Я читала одно… несколько мадам Браун. И ее другу – он в тот вечер в гости приходил.

– Это не ужасно.

– Но ты недоволен.

– Не знаю. Я просто не понимаю. Почему ты их читала? Просто понравились?

– Очень. Эверетт Форест – это друг мадам Браун – сам попросил. Он как-то вечером зашел, мы говорили про тебя. Всплыло, что у меня лежат твои неопубликованные тексты; ему ужасно хотелось посмотреть. И я прочла три или четыре моих любимых. Наверно, – прибавила она и пристроилась на сиденье мотоцикла, – вот это говорить нельзя: он хотел их переписать. Но я подумала, не надо… Шкет?

– Что?

– В Беллоне толпам народу очень интересно про тебя примерно все.

– Толп народу в Беллоне не наберется, – сказал я. – Все мне так говорят; с какой радости им про меня интересно?

– Они считают, ты важный, интересный… может, плюс-минус то и другое. Переписать твои стихи? Да я знаю таких, кому дай твой список белья из прачечной – и они его аккуратно скопируют, как университетская библиотека прямо.

– Блядь, да у меня нет списка белья. У меня и белья-то нет, – сказал я. – Это кто, например?

– Например, Эверетт. Я сказала, что ты иногда оставляешь тетрадь у меня, – с ним чуть припадок не приключился. Умолял в следующий раз предупредить – хотел почитать и, может, кое-что себе…

– Я тебе башку проломлю.

– Я так не буду. – Она поерзала на сиденье. – Я не буду.

– В этом городе людям просто нечем больше интересоваться.

– Я думаю, – сказала она, – ты прав. Я, конечно, не позволю ему лазить в твой дневник, но я все равно считаю, что твое записывание – от этого скучно; нет, меня бесит. Меня не бесило, когда мы с ней об этом говорили, – это-то как раз льстило. А вот от пересказа я свирепею. Я люблю эти фантазии, эти мысли – но они игра. (Так, нет?) С чего бы мне переставать их любить? Но после публикации «Медных орхидей» я порой говорю себе: «Все, харэ. Хочу бросить эту игру и поиграть во что-нибудь другое. Господи, можно я подумаю о чем-нибудь другом?» И не могу. Ужасное утро под деревом снова-здорово, но гораздо безжалостнее. Хотя, если по правде, большинство стихов в книжке были написаны до того, как я пришел к скорпионам. (А какие написаны после?) И другой парадокс в том, что я им был главарем один-единственный раз – когда они помогали мне вытаскивать брата Джун и Тарзана из шахты. Все, что было с тех пор, лишь уточняло фантазию, родившуюся тогда – и не у меня, а у них. Осознав, я проиграл? Во имя (произвольно?) драгоценной здравости рассудка я должен считать, что хоть чему-то научился.