Мои нервы воспалены, как наше гигантское солнце. Я пишу теперь стихи, ибо читать больше нечего, разве только газету, где страницами обсуждаются слухи и эфемерности, что задымляют город. Как это может продолжаться, когда восходят такие луны и такие солнца заходят? Я живу так, ибо здешний ужас все-таки предпочтительнее жизни в семействе Тарзана.
Херня! Однако я, когда писал, так и чувствовал… нет, я чувствовал нечто и, роясь в углях, полагал, что эти слова – зола этих самых чувств. Оказалось, слова – лишь дым. А теперь я уже не понимаю, исказилось чувство в восприятии или просто неточно записалось!
Когда наливаешь воду в кухне, или в ванной, или в раковине на веранде, пузырьки нарастают по стенкам стакана, но не расползаются ровно по всей поверхности. Они сплетаются в полосу с четким нижним краем, и чем выше, тем реже. В последние дни стал замечать, что край начинается все выше и выше. Надо спросить Тэка, что это значит.
Короче, следующий разговор – может, повезет больше.
Остановился за кухонной дверью, потому что услышал, как они там разговаривают. Сквозь сетку увидел Ланью – она сидела на столе, спиной к стене, – и Глэдис, и почти всех обезьян (без Тарзана); еще Б-г подпирал морозильник, Флинт стоял в дверях гостиной, а сбоку и позади него Харкотт. Громко спорили; и Ланьин голос проре́зал гомон (она подалась вперед, огляделась):
– Я никогда… нет, вы погодите. Погодите. Я
– Не понимаю –
– Я не жалуюсь, – сказала Ланья. – Я о чем: я половину времени живу здесь. Или больше. Мне кажется, я вас неплохо знаю…
А Б-г:
– Нет, вот теперь погоди ты. Эй, вот теперь
Ланья договорила в тишине:
– Мне просто любопытно, почему так.
– Ты погоди, – повторил Б-г. – У нас тут очень странная и занятная тусовка. И пожалуй, мы об этом особо не говорим, потому что нам надо очень осторожно, да? Очень вежливо.
– Вы не просто не шутите про секс, – сказала Ланья. – Но даже это, если вдуматься. Грязи минут на десять-двадцать. А потом день или два – ничего…
– Не думаем и не прикидываем, кому бы присунуть? – переспросил Ворон. – Всё, я понял, про что она.
Харкотт сказал:
– Мне не надо про это
Флинт, подсунув руки себе под спину, еще чуточку съехал по стене, глядя молча (кроме Харкотта и Ланьи, белых в кухне не было), с любопытством, будто дискуссию затеяли ради него лично.
– У нас тут люди очень разные, – сказал Б-г. – Допустим, насчет меня она права. Мне, пожалуй, секс не так интересен, как некоторым. Я как-то другу своему рассказывал: я дрочу раза два в год, ну три. Ебусь примерно столько же. Он сказал, это очень странно…
–
– А вот Паук… ему сколько? Лет на десять младше меня? И мотается в парк, я так понимаю, чуть не каждую, сука, ночь, и ему там парни в кустах трубы полируют…
– Ёптель… – смутился Паук.
– Люди очень разные, – продолжал Б-г, – и любят очень разное. Очень по-разному. Возьмем нас с Глэдис. Нас интересует в основном противоположный пол, причем по одному за раз и нечасто.
– Три раза в год, ты сказал, деточка? – отозвалась Глэдис, голосом нырнув к самым нижним регистрам. – Даже не знаю, сильно ли мы похожи. – И обратно.
Что развеселило Потрошителя.
– Ёпта, – сказал Б-г. – Я, между прочим, прежде думал, что я нормальный. А потом раз – и Джек-Потрошитель, например, которого устроит все, что движется.
Паук угрюмо сказал:
– Меня тоже устроит все, что движется.
– Ай, ниггер, – сказал Б-г, – тебя и устрица устроит, если улыбнется и пообещает не кусаться!
В общем смехе Харкотт прибавил:
– …да и тогда я даже не знаю! – чего, по-моему, никто не расслышал.
– Плюс у нас есть групи… – продолжал Б-г.
– Групи! – сказал Флинт, наконец засмеявшись. – Ты
– Ну, вас устроит, только если движется толпа…
– Ай, чувак, – это Флинт, – это тебе завидно, что… – и больше я не расслышал, поскольку:
Тарзан спросил:
– Что у них там?
Я глянул через плечо:
– Ничего.
