– Ну, что же, – Оганесян вынул блокнот и ручку, – подходи записываться по одному. Мне нужно знать, как часто случаются запои и сколько длятся. Артист Б.?
– Дней десять в квартал…
– Нормально. Артист Г.?
– У меня тоже: в квартал неделя.
– Совсем хорошо. Артист С.?
– Н-ндэлю в мэсяс…
– Как у тебя печень-то ещё не отвалилась?
Переписав всех, Генрих объявил:
– Приду часа через два. Вы пока под арестом.
– Пожрать бы, Генрих, – зароптали узники.
– Пока только вода.
Через пару часов Оганесян вновь предстал перед провинившимися. В руках у него был рулон ватмана. Развернув лист, он прикрепил его кнопками к классной доске:
– Прошу ознакомиться!
Надпись вверху гласила: «График запоев». Лист был расчерчен на клеточки, часть из них заштрихована зелёным карандашом. Горе-артисты отыскивали свои фамилии, за которыми тянулись «дни света белого» и «дни зелёного змия».
– Внимательно посмотрите: незакрашенные клетки – это ваши рабочие дни. И теперь любому, кто нарушит этот график, пощады не будет. Буду бить.
– Ну шож, не люди мы, что ли, Генрих? Ты к нам по-человечески, ну и мы также…
Больше съёмки никто не срывал. А иногда кто-нибудь из оганесяновских подопечных, стоя перед графиком, предвкушал:
– Эх, через три дня отчаливаю…
Как-то, когда Вася Шукшин остался у меня ночевать, я решил поделиться с ним этой поучительной историей. Но оказалось, Вася её знал:
– Помню, помню. Я там был. Один день даже снимался – матроса играл. Герасимов – мой крёстный отец в кино.
На съёмках картины «Шурка выбирает море» я подружился и с Витей Уральским. Администраторы картины нас расселили по двое: Захарченко с Гуляевым, а меня с Уральским. Витя был потомственный кинематографист, а по жизни – душа нараспашку, солнечный человек. Мы с ним, как те два морпеха из песни военного времени[54], «делили и хлеб, и табак». Однажды, дело было в Одессе, прогуляли мы с Витей все денежки и остались на субботу-воскресенье на бобах. Но и бобов-то у нас не было… Коллеги наши, Захарченко и Гуляев, улетели тогда в Москву – занять не у кого. Поскребли по сусекам – нашли по карманам завалящие сорок две копейки. Но Витёк не унывал:
– Не боись! Проживём. Тут недалеко, не доходя до Дерибасовской, в ларьке продают костный бульон. Стакан – две копейки. А рядом столовая – хлеб бесплатный. Мы с тобой по два стакана на завтрак и в обед, по стакану на ужин – с голоду не умрём. И всего-то в день десять копеек на брата.
Я предложил ещё по «Привозу» прогуляться, по рядам походить и всего понемножку попробовать – соленья там, сало, колбасу домашнюю… А ещё можно бутылки пустые пособирать на Приморском бульваре (мы жили там в гостинице «Одесса» – ныне ей возвращено историческое название «Лондонская»).
Субботу провели по нашему плану отлично. А в воскресенье, прогуливаясь по «Привозу», набрели на Витиного знакомого – директора съёмочной группы с Одесской киностудии Фрадиса. Разговорились, посмеялись. Фрадис купил нам две большие связки домашней колбасы с чесноком и бутылку портвейна. Поглядывая на меня, стал приглашать на день рождения дочери Тани в следующую субботу. Обещал угостить щукой, фаршированной по-еврейски.
В ту самую субботу, когда нас ждала щука в доме Фрадиса, мы с Витей навели полный марафет и с букетами роз направились поздравлять именинницу. Уральский преподнёс цветы маме, а я вручил свой букет Татьяне. Она оказалась очень красивой, и влюбиться в неё можно было бы с первого взгляда. Я глаз от неё не мог оторвать, а она, видя, какой производит эффект на меня, разулыбалась, а потом и рассмеялась. И смех её раз за разом звучал всё озорнее и озорнее. Похоже, я влюбился… Но я тогда уже разбирался, что влюблённость – это не любовь. Весь мой душевный ресурс был израсходован на любовь к Ирине.
Всё той ранней весной 1963 года было хорошо: и город Одесса, и его жители, и такие вот чудесные встречи, и завязавшиеся дружеские отношения. И песни Окуджавы. И прогулки с Таней Фрадис по берегу Чёрного моря, которое с наступлением марта «пришло в себя» после неожиданного промерзания.
К нашему режиссёру Якову Хромченко приехали сценаристы Фрид и Дунский (всех троих связывал горький опыт ГУЛАГа) – приехали править сценарий. Не получался у нас фильм. В киногруппе об этом шептались, а потом и в открытую заговорили. Однако Яша не унывал, а вот Андрей Хржановский в итоге снял свою фамилию из титров.
