Реплику эту слышало окружение режиссёра во главе с Чемодуровым. Когда я вернулся в гостиницу, мне объявили, что буду жить не в зале с тяжёлоатлетами, а в двухместном номере вместе с актёром, который играет полковника на батарее.
Прошло ещё дней пять, а на шестой был исторический матч в честь столетия английского футбола: играли сборная Великобритании и сборная мира. Съёмок в этот день не было, так как все смотрели футбол и болели за Льва Яшина, защищавшего ворота сборной мира. На следующий же день снимали сложнейшую сцену паники на поле боя – обезумевших, контуженых солдат. Изображавшие их самодеятельные артисты должны были в залитой кровью форме со стонами метаться, хромать от воображаемых увечий, терять равновесие, и всё это среди гор тел людей и лошадей. Бондарчук и рассказывал, и показывал, но ничего не получалось. Тогда мастер подошёл ко мне:
– Сергей, выручай. Переоденься раненым, покажи, как надо это играть: до какого исступления, сумасшествия, звериного состояния доводит людей война. Против чего и протестует более всего в романе Толстой.
Через десять минут я был готов. Бондарчук взял громкоговоритель:
– Посмотрите, – обратился он к массовке, – артист Никоненко покажет, как нужно играть.
Истошно крича, с окровавленной головой, с трудом ковыляя – прыгая на одной ноге (другая волочилась), я направился в сторону спасительного бруствера. На моём пути лежала лошадь – кубарем перелетев через неё, я стал зарываться в фортификационную насыпь. После показа, примерно в течение получаса, мы сняли этот трудный эпизод. Меня поздравляли, говорили, что всем стало так страшно, что и другие «раненые» потянулись за мной в укрытие. Николай Александрович Иванов (администратор и заместитель директора фильма Виктора Серапионовича Циргиладзе) похвалил замечательную работу и передал приглашение на ужин от Сергея Фёдоровича. «Это награда», – понял я.
За ужином у Сергея Фёдоровича собрались Вячеслав Тихонов, пиротехник Лихачёв, режиссёр Чемодуров, Циргиладзе и другие гости. Угощали зайчатиной с грибами и капустой. В кино это у меня был уже второй званый ужин (первый – с ухой у Крючкова).
Через два дня моего героя по сценарию убили, и я уехал домой. За работу заплатили неплохо. Бóльшую часть денег отдал маме. В институте полным ходом шли репетиции дипломных спектаклей – задерживался там допоздна. Как-то встретил в буфете Шукшина, предложил поужинать в «Туристе». Пошли. За столом я стал в подробностях описывать съёмки Бородинского сражения для фильма «Война и мир». Вася так внимательно слушал, что даже закусывать забывал. Может быть, он уже тогда продумывал режиссуру таких сцен, как взятие Астрахани атаманом Разиным и штурм Царицына?..
Когда я рассчитался за ужин, Вася объявил:
– Тут, в Москве, сейчас поэт хороший из Вологды – Коля Рубцов. Может, проведаем?
Имя это мне ничего не говорило, но какая разница – уже гульба пошла.
– Поехали, – быстренько одобрил я.
– А бутылку сможем поднять? Угостить?
– Запросто!
Запасшись в ресторане бутылкой, нашли такси и полетели с ветерком в общагу Литинститута, за Савёловский вокзал.
– Николай.
– Саша.
– Боря.
Познакомились, и я без лишних слов поставил бутылку на стол. Мгновенно почувствовалось воодушевление, частик в томате появился, луковица и полбуханки чёрного хлеба. И пошло! Я – взахлёб про Бородино. Рубцов стихи читает. Анекдоты травим. Скоро водка наша кончилась, а ребята только-только разогрелись. По сто грамм на брата – это, конечно, несерьёзно. А разговор-то какой завязался – глубокий, философский. Нити ассоциаций выводили нас в самые разные области: тут тебе и поэзия, и космос, и про Твардовского, и про «Новый мир», и про политику. Каждый делился своими духовными исканиями. Особенно горяч был Сашка с чёрными кудрями и восточными скулами. В общем, надо было срочно что-то предпринять, чтобы беседа наша не захирела, и я вынул из кармана красненькую десятку. На две секунды повисла тишина.
– Ребята, – деловито обратился я к компании, – где тут у вас можно пару флаконов достать?
Раскрасневшийся Сашка схватил червонец:
– Щас. Мухой!
Долго мы ещё сидели: стихи читали, песни пели. Домой я поехал один. Шукшин остался в общаге – появилась свободная койка.
Через двадцать лет после этой вечеринки со стихами и водкой в общаге Литинститута я встретил одного из её участников – мурманского писателя Бориса Романова. Стали вспоминать ту нашу компанию и разговоры. Уже не было в живых ни Шукшина, ни Рубцова. Боре запали в душу те мои «бородинские» истории, он сказал, что увидел меня в «Войне и мире» в той второй моей, эпизодической, роли. Вдруг он спросил:
– А ты помнишь, кого за водкой посылал?
– Я? Посылал?
– Ну, как же, достал червонец – мы опупели.
– Не помню, – честно признался я. – А кого я посылал?
– Вампилова!
Ноги у меня подкосились. Как прав Есенин:
