Вот оно, прозрение – через много лет осознаёшь, что тогда в общаге за Савёловским вокзалом закусывали водочку частиком в томате классики русской литературы: поэт Николай Рубцов, драматург Александр Вампилов, писатель Василий Шукшин.
Чем дальше уходит жизнь, тем масштабнее и многограннее становится для меня личность Василия Макаровича Шукшина.
Репетиции дипломных постановок продолжались, работа над образами нас поглощала всё больше и больше. У некоторых ребят нервы стали сдавать. Коля Губенко не выдерживал – срывался. Работал он «на разрыв аорты», не щадя ни тела, ни души. А после этих репетиций в его поведении стали проявляться диктаторские замашки. Мне тогда подумалось: «Актёр создаёт образ… а нет ли тут растворения, проникновения, абсорбции? Не отпечатывается ли характер персонажа на характере актёра? Играл человек фюрера и царя Бориса, замечательно играл, и могло, может быть, заползти в его сознание, внедриться незаметно в подкорку, влиться в кровеносную систему то, что двигало этими персонажами, – добиваться цели любыми средствами, манипулируя людьми? «В окно и в форточку, и в дымоход, вербуя и моля, грозя и плача»[61], – как действовал Артуро Уи».
Накануне Нового года я оказался в гостях у Сандрика Светлова. Отец его – живая легенда – нёс и в облике, и в поведении некую остроту: заострённый, выдвинутый вперёд подбородок, тонкий длинный нос и острый язык (это уже в переносном смысле). За чаем разговорились о наших дипломных работах. Я стал рассказывать Михаилу Аркадьевичу о своих ролях: о маленькой роли Гришки в поставленном Сандриком спектакле «Дядюшкин сон» и о трёх мерзавцах в постановках других режиссёров – Лжедмитрии, Смердякове, Гиволе-Геббельсе. Глаза у Светлова искрились. Когда я перешёл к Гамлету, он вдруг стал серьёзным.
– А цепь у вас есть? Цепь Гамлета, что у него на груди была, с изображением отца?
– У нас есть медаль на шнурке…
– Пить или не пить, вот в чём вопрос. О, Гамлет, Гамлет, – Михаил Аркадьевич взглянул на меня с улыбкой, – а знаете, у меня найдётся то, что вам подойдёт.
Он прошёл в другую комнату и принёс оттуда цепь, достойную наследного принца.
– Вот, – поэт протянул мне «королевский» атрибут, – там на медальоне надпись есть.
Я прочитал:
– Член Мариупольской торговой депутации. Шестнадцатое июня 1870 года.
– Годится?
– Ещё бы!
– Тогда она ваша.
Встречать Новый год нас пригласил Евгений Михайлович Вейцман – пригласил полкурса. Проводили старый год, встретили Новый, 1964-й – год завершения нашей учёбы во ВГИКе. Пели, плясали, кричали. Самым заводным оказался сам Евгений Михайлович. Чего только не вытворял наш преподаватель по философии, по жизни – мудрый и добросердечный человек. И безудержно весёлый.
(Евгений Михайлович галопировал при этом по кругу, скача на одной ноге!)
Ватагой вывалившись от Вейцмана в четвёртом часу ночи, двинулись в сторону «Смоленского» гастронома ловить такси. И тут свет уличного фонаря явил мне очень знакомое лицо. Лицо было неодиноко – с двумя спутниками, но при этом слегка не в ладах с равновесием. Я приблизился:
– Здравствуйте! С Новым годом!
– С Новым…
– Простите, а Вы в цирке не выступаете?
Мой собеседник медленно развернулся анфас и приготовился послать меня по очень отдалённому адресу, но прежде чем прозвучал приговор, я уже действительно узнал, с кем разговариваю.
– Я Твардовский! – разнеслось по Садовому кольцу.
Мгновенно перехватив инициативу, я не дал поэту извергнуть раскалённую лаву непарламентской лексики и ринулся с места в карьер:
Тут подъехало такси, и перед поэтом распахнули дверцу. Твардовский сделал шаг к машине, остановился, повернулся ко мне и, пожав руку, поблагодарил:
– Спасибо за новогодний подарок!
Такси, приняв пассажира, двинулось, а я вдогонку крикнул:
– Будь здоров, Твардовский!
Эта встреча с Александром Трофимовичем Твардовским ночью 1 января 1964 года стала самым волшебным новогодним подарком для меня.
Дипломные спектакли. Финишная прямая. На март наметили показ всех семи постановок. На целый месяц ВГИК превратится в театр.
