Она сказала, что тогда мальчишки, в силу своего маленького возраста, вели себя как засранцы (и это ещё мягко сказано) по отношению к девочкам: обзывались и делали прочие гадости, с ними нельзя было нормально поговорить. Сейчас всё изменилось. Я даже до конца не понимал насколько, пока не увидел Стейшу.
Я не узнал её. Она сидела на кровати, подобрав к себе коленки и обхватив их руками. Её длинные волосы были растрёпаны и распущены. Она, не отрываясь, смотрела в одну точку и не отреагировала на наш приход. Я вопросительно посмотрел на миссис Сейф, ища у неё правды, какой бы она ни была, или, по крайней мере, объяснений о том, что конкретно произошло. Миссис Сейф обеспокоенно посмотрела на дочь, затем обернулась к нам:
– Я убрала карандаш из её причёски, боялась, как бы…,– голос её затих. Я не осуждал её, наверняка, она тоже была вне себя от горя, насколько я знаю, за десять лет дружбы девочек, родители Стейши считали и Джин своей дочерью, кроме того, отцы девочек крепко дружили с самого детства. Но состояние Стейши, никто из нас не мог понять, только не до конца. У этой всегда стойкой девочки, сегодня рухнул весь мир. Ведь именно она настояла, на том, чтобы Джин отправилась в тур. Нет, никто из нас не винил её, но это не значит, что сама она не делала этого. На бледном, отрешённом лице, я прочитал бремя вины и след невосполнимой потери.
