— Я полагаю, что мы сможем, — сказал рамак; Волгина передернуло от этой правильности и непринужденности его речи: нет, это не был убогий, раз и навсегда затверженный язык роботов, но тем неестественнее он казался. — Мы сможем, если вы согласитесь подождать около получаса.
— Разумеется, — сказал доктор Корн.
Руководитель проверки отплыл. Затем шуршание диагравионных двигателей усилилось, группа поднялась в воздух, стремительно набирая скорость.
— Куда они?
— Обычно они опускаются где-то здесь, на полигоне. Где точно, мы не знаем: мы не старались их выследить.
«Я знаю», — подумал Волгин, но вместо этого сказал:
— А если бы их задачей была не подготовка места для людей, а самостоятельные действия?
— Не знаю, что бы они стали делать. Не станцию, во всяком случае: она им не нужна. Они стали бы приспосабливать планету к своим нуждам.
— Допустим. А что получили бы от этого мы?
— В галактике стало бы одной разумной планетой больше. Доктор Волгин, я полагаю, что теперь могу возвратить вам вашу аппаратуру. Она нам более не потребуется.
— Сердечно благодарен, — сказал Волгин. — В таком случае распорядитесь, чтобы ее отправили прямо в институт. Или нет: за вашей оградой, в той стороне, стоит мой аграплан. Перенесите туда, этого будет достаточно.
Корн отдал распоряжение. Потом вновь повернулся к Волгину.
— Итак, зрелище вас не убедило?
— Зрелище было внушительным. И поучительным. Но что значит — убедить меня? Заставить меня признать, что человек свое отлетал — это вы имеете в виду?
— Не знаю, — сказал доктор Корн. — Как вы понимаете, я не ставил своей задачей лишить человека крыльев. Отнюдь. Но я осуществил этот проект потому, что назрели условия для его осуществления. Был открыт кристаллический мозг. А рамак оказался наилучшим вариантом его использования. Если человек может что-то создать, он создает. Вот и все.
— Порой мне кажется, — сказал Волгин, — что это — наихудшая из самых плохих его черт. Этого самого человека.
Он поклонился, стараясь, чтобы это получилось как можно вежливее.
— Возможно, — ответил Корн. — Но человека защищаете вы, а не я. Защита человечества во всех условиях и при всех обстоятельствах — вряд ли черта более приятная.
Он поклонился, в свою очередь, очень вежливо.
Волгин повернулся и направился той же дорогой, по которой пришел сюда.
Погруженный в размышления, Волгин миновал домик для приезжающих. В голове теснилось множество мыслей, но над всеми преобладала одна: судя по тому, что он только что видел, рамаки — не шутка, и не попытка с негодными средствами. Это действительно разумная машина, и действительно она предназначена для космоса. Поэтому Волгин должен выполнить свою работу как можно скорее и как можно лучше. Рамаки будут чувствовать себя в космосе как дома, человек и до сего времени там всего лишь пришелец. До тех пор, пока он из сына Земли не превратится в сына галактики, освоение Большого космоса будет идти черепашьими темпами. А так быть не должно. Пора выйти в галактические просторы по-настоящему.
Итак, нужная аппаратура получена. Сегодня днем — через два с небольшим часа — прилетит та женщина, ребенок которой станет первым гражданином Вселенной. Завтра произойдет эксперимент. Даже не эксперимент это будет, а начало новой эпохи: галактической эпохи.
Сегодня и завтра — решающие дни. Надо надеяться, что ничто не помешает. Формальная сторона вопроса в порядке: необходимые согласия и разрешения всех научных и общественных инстанций у него есть, согласие женщины — тоже. Правда, до начала массового воздействия пройдет еще два десятка лет — пока окончательно не выяснится, во что вылился первый опыт. Но что такое — два десятка лет, если речь идет о галактических… Проклятие!
Он поднялся с земли, недовольно ворча нечто в свой собственный адрес: нельзя же до такой степени уходить в свои мысли, чтобы не заметить валяющегося на пути камня. Волгин, Волгин, где твои рефлексы Дальнего разведчика? Когда-то тебе было достаточно однажды пройти, чтобы потом безо всякого усилия помнить каждое препятствие на дороге, миновать его даже без участия рассудка. А теперь…
Но, черт бы побрал, этого препятствия на пути не было! И это вовсе не камень!
Волгин понял это, как только нагнулся, чтобы отряхнуть колени. Это был не камень, а рамак.
Втянув свои кольца, он лежал в траве, словно греясь на солнце. Можно было подумать, что он спит, но Волгин понял, что это не так: рамаки не нуждались во сне или иной форме отдыха, а батареи, преобразовывавшие свет, тепло и энергию гравитации в электрический ток, были настолько чувствительны, что не могло быть и речи о том, что рамак остался без энергии в этот летний день. Он сам не знал, откуда взялись у него эти сведения; вероятно, кто-то говорил по соседству, а он услышал и бессознательно запомнил: нельзя провести час с лишним в мире рамаков и их создателей и не набраться разных мудростей. Так в чем же здесь дело? Почему рамак не только разрешает человеку споткнуться о себя, но даже и после этого не вступает в разговор — хотя бы для того, чтобы извиниться или посочувствовать? Что-то тут не так…