— Ну пускай, я все равно скажу. Не было детей! Ну и что же, что не было? Для меня Витька — все равно что сын. Чудесный парень, и перспективы у него — великолепные, и, по сути дела, я ему дал все, он у меня вырос. Так вот я тебе говорю совершенно честно: если бы мне надо было расстаться с ним, послать его в Дальнюю, а самому остаться здесь — а ты ведь знаешь, что мне никуда уже не тронуться с Земли, для полетов я непригоден, — все равно, я отправил бы его, ни минуты не раздумывая, и только радовался, что ему выпала такая прекрасная судьба.
— Это слова. Что же ты его не отправишь?
Волгин усмехнулся.
— По одной простой причине: нет на свете человека, менее приспособленного к работе разведчика, чем Витька. Он, конечно, романтик, но по натуре своей — мыслитель, а не деятель. Может быть, и даже наверняка, сам он этого еще не понимает, но я-то ясно вижу. Для него космос исключается. Он проживет на Земле, его дело — наука, и когда я помру, он мне глаза закроет и продолжит дело даже лучше, может быть, чем я… Но я отправил бы его, ручаюсь. Веришь?
— Верю… в то, что ты так думаешь. Но, значит, я не могу хотеть, чтобы мне глаза закрыли?
— Ну… это ведь я сказал просто так, а ты всерьез: насчет смерти. Конечно, мы смертны… Но до того времени и твой успеет возвратиться на Землю в высоких академических чинах-званиях и останется при тебе навечно… особенно если встретит такую женщину, как ты сама, которая всю жизнь будет стараться быть от него на расстоянии…
— Опять ты говоришь лишнее… Нет, все равно ты не убедил меня. Давай побеседуем лучше о чем-нибудь другом. Было ведь и в моей жизни хорошее. Повспоминаем об этом.
Но Волгин не был расположен вспоминать: все летело кувырком, и завтра некого будет класть на стол, и не о чем будет говорить на обсуждении проекта «Рамак»… И снова потому, что эта женщина, как и всю жизнь, уперлась, закостенела в желании сделать все по-своему, невзирая ни на какие аргументы… Что же, этого надо было ожидать; как же ты сразу не сообразил, Волгин: именно на нее твой дар убеждения никогда не действовал, ты просто упустил это из виду. И все же, другого выхода нет: она должна согласиться…
— Вспомнить, конечно, есть что, — сказал он. — Но только не знаю, так ли это будет приятно. Ведь, если говорить беспристрастно, вся моя жизнь заключалась в том, что я гнался за тобой, а ты или ускользала, или подставляла ножку…
Елена подняла брови.
— Разве? Не припоминаю…
— Ты, наверное, и не замечала этого… Но вспомни: после того, как ты ушла, я тоже уехал… Бросил работу и уехал, и два года сидел у Ирвинга в лаборатории. Я без этого вполне мог обойтись, но хотелось быть подальше от тех мест — ну, от наших мест. И только потом удалось создать этот вот институт… Разве не так?
— Не знаю, я ведь не следила за тобой. И потом, ты врешь: вовсе не вся твоя жизнь заключалась в погоне за мной…
Волгин в глубине души и сам знал, что не вся; но сейчас ему было выгодно убедить себя в обратном.
— Мне видней. И вот сейчас… Труд десяти лет — десяти! — повисает в воздухе, потому что ты… Значит, опять по твоей милости я окажусь у разбитого корыта.
Елена помолчала.
— Не верю, чтобы обстояло так трагично…
— Я ведь тебе рассказывал: если завтра я не проведу начальный этап эксперимента, то Корн… Да нужно ли повторять! Словом, мне тогда одно останется: бросить все и идти — разве что в садовники куда-нибудь.
— Разве плохо? — сказала она, но в голосе ее не было насмешки: кажется, она задумалась, и Волгину показалось, что еще не все потеряно.
— Плохо, конечно, — мрачно продолжал он, — что от самого близкого человека получаешь такое… Что ж, видно, такова моя судьба. А ведь могло быть иначе…
Он сам не смог бы, при всем желании, отделить здесь святую правду от натяжек и преувеличений; сейчас ему казалось, что каждое слово — истина. А то, что она оставалась для него самой близкой — это уж наверняка была правда, и Елена это почувствовала. Опустив веки, она молчала, и по участившемуся дыханию можно было понять, что какие-то мысли волнуют ее — только неизвестно было, что это за мысли. Потом она подняла глаза.
— Хочешь знать, почему тогда… почему я не осталась?
Волгин промолчал: вопрос был неожиданным.
— Потому что и тогда ты был таким же: эгоистичным, самонадеянным, думал в первую очередь о себе. И мне кажется — да нет, я уверена даже, — что и сейчас тобой руководит то же самое. Ох, эта твоя благополучная самонадеянность…
— Но на каком основании…
— На простом: опять твои собственные страдания — настоящие или предполагаемые — выступают на первый план. И опять ты забываешь обо мне, Волгин. И не хочешь понять одного: что если бы ты действительно… относился ко мне так, как говоришь, то ты бы согласился все перенести, лишь бы спокойна была я. Но ты не способен на это…
К чертям, подумал Волгин. Все к чертям. Но ведь она не права! Не может быть, чтобы она была права… А что можно еще сделать? Не знаю. Хотя… Есть!