Солнце взошло над Ринордийском, и на месте, где должен был быть дом, открылся чёрный остов, и кровь стекала по нему, будто по обглоданной черепушке. Когда стало ясно, что сейчас он откроет пасть и заскрежещет зубами, Феликс проснулся.
Темнота… Склеп, не иначе.
Впрочем, нет, проступило окно, от него — едва успел заметить — тихо скользнул к кровати чёрный силуэт… Ах да, Китти.
Она присела с ним рядом.
— Сон?
— Да, — он несколько раз втянул воздух. — Я не буду рассказывать.
— Не надо.
Больше она ничего не сказала, лишь молча и мерно гладила его по голове.
— Этот город — как большой мертвец, — пробормотал Феликс. — Нет… Как будто сидишь с умирающим.
— Да, как с умирающим, — Китти кивнула в ответ на удивлённый поворот головы. — Я тоже это чувствую.
Теперь, когда она была рядом, когда можно было говорить с ней и держать её за руку, страх проходил, нелепые слова и картинки забивались куда-то в дальние углы, из которых и вышли, оставляя только смутную неназванную тревогу.
— Я разбудил тебя?
— Бессонница, — напомнила Китти.
— Снова?
— Угу.
Время текло странно в ночи: будто не текло вовсе… Будто его вообще не существовало в мире. Лишь тишина звучала им, вокруг них.
— Китти?
— Да?
— Ты веришь, что после смерти ещё что-то есть?
Она помолчала немного.
— Не знаю. Я много думала об этом. Иногда мне казалось так, иногда иначе. Но… нет, не знаю.
— А если предположить, что да… Как думаешь, как это могло бы быть?
Молчание затянулось на этот раз, и он продолжил сам:
— Я иногда думаю, что абсолютный конец — это не самое страшное. Знаешь, что страшнее?
— Да?
— Если бы пришлось бродить в какой-то мути, в тумане… ещё с отблесками чувств, ощущений, но уже не собой, а просто… каким-то остатком. Бродить в одиночестве по чужим мирам, тенью без прошлого и будущего, ничего не запоминать, не мочь сделать и даже не хотеть… И так бесконечно. Бесконечно.
Китти, задумавшись о чём-то, смотрела в темноту.
— Ты слышал легенду о Вечном Ринордийске?
— Напомни?
— Есть город, далеко отсюда. Он всегда сверкает светом, но это не такой свет, как здесь. Там гуляют радостные люди в праздничных нарядах, звучит музыка, а в небе реют флаги. Это настоящий Ринордийск — такой же как здесь, но где всё хорошо и правильно. Там помнят о тебе и ждут, когда ты придёшь.
— Туда можно попасть?
— Только на последнем шаге. Тогда город открывает ворота.
Весь дом молчал вместе с ними, лишь ночной свет за окошком мешался постепенно с воздухом комнаты.
— Я ещё где-то читал, — медленно проговорил Феликс, — что за чертой нас встретят все те, кто был нам дорог.
— Кого мы знали при жизни?
— Не обязательно… Те, с кем бы мы только хотели встретиться, тоже.
Китти помолчала ещё немного.
— Мне всегда было интересно, — по голосу было слышно, что она чуть улыбается, — куда уходят те, кому никто не был дорог. Куда уходят настоящие сволочи и подонки. Делаются призраками и достают живых? Или, может, им даётся второй шанс? Или они просто исчезают — бесследно?
— Так вот почему у тебя бессонница? — Феликс тихо рассмеялся и крепче сжал её руку. — Ты снова видела призраков?
— В каком-то смысле… я всегда их вижу.
Казалось, что «ящик» перестал замечать их, но то и дело просыпались подозрения, что только казалось. Внизу жили своей жизнью — совсем особой, мало на что похожей. Словно каждый день был у них последним, а потому превращался в весёлый праздник сумасшедшего дома. То, что у них никогда ничего не было, не мешало тому, чтоб в нужное время появлялось всё. Несколько раз Китти избежала искушения выменять у них что-нибудь съестное вместо того, чтоб идти наружу, в город, где легко было натолкнуться на полицейских или какой-то из спецотрядов. Пока она не знала точно, здесь нельзя было доверять никому, ни на одном шаге, а она не знала.
— Бобров сказал, что те девчонки внизу — стукачки, — сказал как-то Феликс.
— Да, а одна из них сказала, что стукач как раз он.
Они только кивнули друг другу: оба понимали, что им ничего не проверить. Правдой может оказаться и то, и другое, или даже всё сразу. А может не оказаться.
Сибилла, — думала Китти. Выдала ли их Сибилла.
Дэня, — думала она. Ну, Дэня — почти, наверняка. Неприятно, но это она знала с самого начала. Если б можно было тогда достать другую симку не на своё имя — иначе как в местах вроде привокзальных площадей, где Китти по понятным причинам избегала появляться…
Но Сибилла. Да или нет.
Жанчик.
«Сашенька». Или Бобров.
Кто-то ещё из тех, внизу. Сложно подозревать всех подряд.
И номер, который они не вычислили. Китти смотрела на него раз за разом, вглядывалась в ровные, ничем не примечательные числа, и ей начинало порой казаться, что в них — главное и единственное дело, что если удастся вычислить владельца, то остальное уже не будет иметь значения, словно достаточно навести палец и назвать имя, чтоб все проблемы разрешились и всё стало на свои места. И она забывала в такие моменты, зачем сидела над бумагами, зачем делала мелкие карандашные пометки — чтоб очертить картину в целом, хотя бы для себя, прежде, чем для других, чтоб понять, какие цепочки доказательств будут здесь убедительнее.
