Есть то, что нам неподвластно — это дело судьбы. Есть то, чем мы можем управлять — это дело выбора.
Наверно, когда после ареста я согласился сотрудничать с Секретариатом, у меня был выбор. Наверно, у Зенкина его не было. Впрочем, вы всегда можете считать по-другому.
«Дурак ты», — сказал я, когда мы встретились после в коридоре (нас отпустили обоих в тот же вечер). Потом же по чистому наитию потащил его к себе на квартиру: я чувствовал, что его нельзя сейчас оставлять одного.
«Как себя чувствуешь? — спросил я, когда мы переступили порог. Зенкин неопределённо повёл рукой. — Физически как себя чувствуешь. Морально — я примерно представляю».
Он подумал, кивнул, ответил наконец:
«В рамках».
«Вот что… — сказал я, но слова звучали нелепым излишеством, поэтому я просто повёл его в комнату и достал из секретера припасённую на чёрный день бутылку. — Садись».
Он воспротивился: якобы ему лучше пойти домой.
«Не выдумывай, — отрезал я. — Сегодня ты ночуешь у меня».
Алкоголь не помог в этот раз ни забыться, ни откинуть действительное: оно только чётче обозначилось резкими и несомненными чертами, на которые накалываешься при любом неосторожном движении, как на булавку — бабочка. Когда бутылка опустела наполовину, держать лишь в голове то, что мерно стучало там последние несколько часов, больше не было сил.
«Ты слышал? — сказал я, сам не зная, зачем говорю это ему. — Рита умерла».
Я ожидал бури эмоций, но он, помолчав, спросил только:
«Когда?»
«Ещё в феврале».
«Ясно…»
Больше он по этому поводу ничего в ту ночь не сказал. Я же, переходя от угла к углу, разглагольствовал, что это, наверно, и к лучшему и что уж, по крайней мере, ей теперь ничего больше не сделают. Возможно, пытался успокоить его — а может, себя самого.
Сейчас только я склоняюсь к тому, что фройляйн была счастливее многих из нас: ведь в итоге добилась того, чего хотела (возможно, не совсем так, как хотела, но это уже частности). Более того — я думаю теперь, она всегда знала, чем закончит. Было в жестах её и усмешках, что-то от смертника, вкушающего последний ужин.
Впрочем, вы опять-таки можете считать по-другому.
В ту ночь я понял вдруг во всей неотвратимости и ясности: мы проиграли. Мы не герои подполья — только жалкие людишки, раздавленные катком времени. Мы проиграли, можно уже не пытаться быть сильными, быть теми, кем мы были прежде, вообще пытаться кем-то быть — всё это уже не о нас, всё окончательно и бесповоротно позади, как долетевшие эхом слова вчерашней песни, сегодня звучащие пустой бессмыслицей. Мы проиграли.
Когда пришло утро, я смог заключить всю эту пульсацию мыслей в слова и фразы. Зенкин, казалось, тоже воспринимал более адекватно, чем накануне, и я решился говорить с ним.
«Женя, — сказал я ему, — послушай меня внимательно. С нами теперь покончено. С эпиграммой, с призывами, с борьбой за свободу — со всем этим покончено. С вечерами, танцами, творчеством — тоже, но возможно, нам что-то оставят. Возможно, нет. Мы теперь не люди — мы не можем позволить себе быть людьми. Мы — крысы, черви, и всё, что ещё можем, это выжить. Ты меня понимаешь — выжить. Это тоже трудно, но крысы не привередливы. А дальше… ведь это не вечно, — последнюю фразу я сказал совсем шёпотом, заглядывая ему в глаза. — И мы должны остаться. Ты ведь понимаешь?
Он невнятно кивнул, то ли услышав, то ли нет мои слова. Какая-то мысль, мне показалось, залегла в его глазах, что-то, что он собирался воплотить, как только никто не будет ему мешать.
«И, Женя, — я прихватил его за плечи. — Не вздумай сделать какую-нибудь глупость. Потому что я же тебя под землёй найду. И тогда за себя не отвечаю. Понятно? Договорились?»
Он снова невнятно кивнул.
«Словами ответь!» — рявкнул я.
«Да, — пробормотал он. — Да, договорились».
До сих пор я иногда задаюсь вопросом, был ли у нас выбор: у меня, или у Зенкина, или у кого бы то ни было ещё. Была ли у нас возможность решить что-то по-другому — ведь смог же Лунев. Лунев был странным человеком… Не знаю, считал ли он меня своим другом (я его считал таковым), но он так и остался для всех нас загадкой, чем-то непохожим и, в некотором роде, чуждым.
Однако, думаю я, если бы каждый из нас, каждый из сограждан решил бы так, как решил он — продлилось бы тогда «чёрное время» ещё почти девять лет? И я не нахожу ответа.
Есть дело судьбы, и есть дело выбора. Наша беда в том, что мы никогда не знаем, кто из них перед нами.
