Кочка, дождавшись, когда на развод из барака уйдут все работяги, подозвал к себе конопатого дневального, достал из кармана галифе ключ и снова торжественно потряс им перед носом паренька, как бы хвастаясь, какой он, надзиратель Кочка, догадливый и предусмотрительный. Потом подкрался на цыпочках к сушилке, приложил к дверям ухо, прислушался, тихо вставил в скважину ключ и, быстро распахнув двери, выкрикнул:
— А ну, кто тут? Выходи!
На свернутом матраце в одних кальсонах сидел Степка, рядом, завернувшись одеялом до плеч, стояла пьяненькая Любка. Улыбаясь, она шагнула навстречу Кочке, поклонилась ему в пояс и нарочито растягивая слова, сказала:
— Здра-а-вствуйте-е, гражда-а-нин начальниче-е-ек!
— Что? — сделал свирепое лицо Кочка.
Как ни в чем не бывало Любка гордо вскинула голову и, проходя мимо надзирателя, полузакрыв глаза, пропела: "Ты начальничек, злой начальничек, отпусти до дому..."
— Стой! — опешил Кочка от такого неожиданного Любкиного поведения.— А белье? — подскочил он к ней.
Любка остановилась, озорно подмигнула ему и вкрадчиво шепнула Кочке:
— Миленький, возьми на память!
— Как на память? — не сообразил Кочка.
— Насовсем, родненький! — чмокнула она Кочку в лоб и вышла на крыльцо.
Кочка потер растерянно лоб рукой, стараясь вспомнить, что же он ей хотел еще сказать, глянул зло на еле сдерживающего смех паренька-дневального, выбежал на крыльцо н крикнул вслед Любке, идущей по дорожке от барака:
— А куды ж с одеялом-то пошла?
— На кудыкину гору — отдаваться вору...— обернувшись, выпалила она.
— Неси обратно, а не то по кочкам понесу!
— Неси, неси,— хохотала Любка.
— А ну-ка, давай живей белье! — приказал Кочка конопатому дневальному.
— А этого не хочешь? — распахнула одеяло Любка и сбросила его с себя на землю.— На, смотри,— крикнула она Кочке,— может, ослепнешь! — И пошла к вахте.
Может быть, Кочка не так реагировал бы на Любкину выходку, пойди она к любому бараку или в его сторону, но когда она, голая, зашагала к вахте, он от изумления приоткрыл рот, машинально взял из рук дневального Любкины вещи, скатился с крыльца, уронил на землю лифчик, подхватил его и кинулся догонять ее.
Степка тем временем прошмыгнул из сушилки к своим нарам, лихорадочно надел рубашку и брюки, схватил брезентовую шахтерскую куртку и окольными путями, скрываясь от Кочки между бараками, сломя голову помчался на развод.
Как и следовало ожидать, Любку посадили в карцер, а Сенька Кудрявый в тот день, когда она прошла мимо колонны голая, решил при первой же возможности пустить Любку "под хор", подкараулив ее со своими дружками где- нибудь одну, а еще лучше на глазах у этого фраера Степки, чтобы знал, паскуда, с кем имеет дело.
Степке же повезло: в карцер он тогда не угодил, хотя Кочка и узнал его, но у вахтенных ворот из бригады не вывел, очевидно, опасаясь, как бы Степка, чего доброго, не рассказал оперу о так неудачно разыгранной им шутке с Любкиным бельем.
Любка получила десять суток карцера и оттуда передала Степке с Машкой Копейкой письмо такого содержания: "Степушка, миленький! Не серчай, как выпью, так душа болит. Все думают: я — проститутка какая, а я тебя люблю, хоть ты и фраер неотесанный. Тут мне передали: Сенька Кудрявый грозится, так ты его обходи стороной. Машка тут по моей наколке купила у одного вольняги тебе бобочку шелковую, голубую — пригодится для освобождения. А потом и шкары достанем. Ох, Степушка, скорей бы на волюшку, грелась бы у тебя на груди, сколь душе угодно. И черт меня дернул выпить спирту! Все, с этим завязано! Я так тебя хотела, спасу не было. Целую тебя сто тысяч раз. Твоя Любушка".
Степка действительно однажды столкнулся с Кудрявым на главной штольне у глиномески. Тот стоял в дверях, курил. В косоворотке-, подпоясанной тоненьким ремешком, в хромовых сапогах, больше похожий на дореволюционного приказчика, чем на лагерного урку.
— Ну, как, фраер, дела? Топай-ка сюда! Или боишься?
— Чего мне бояться? — тихо сказал Степка и неторопливо подошел к Кудрявому.
— Шалашовка у тебя была?
Степка молчал.
