— Тебе это знакомо? — задыхаясь, крикнул он и швырнул ей приглашение.
Она с удивлением взглянула на сына, отец, оторвав глаза от газеты, опустил ее на колени.
— Конечно, — ответила Пудилова, делая вид, будто не понимает причин его волнения.
— А это? — теперь Станя кинул на стол перед ней письмо. Она, даже не взглянув, уже знала, о чем идет речь.
— Да!
У него пересохло во рту, и это помешало ему закричать, заорать на нее. Он понимал, что мать всегда брала над ним верх, он подчинялся ее голосу, против своей воли жил в оковах ее представлений, ее обезьяньей любви. Теперь в его душе странно переплетались возмущение и жалость.
— Письмо писала ты, мама! — произнес он уже тихо.
— Да! — призналась она так, словно хотела оправдать, защитить это, с ее точки зрения абсолютно необходимое, хотя и болезненное хирургическое вмешательство; она говорила уверенно и с превосходством профессионала перед неопытным дилетантом.
— Зачем ты это сделала?
Власта Пудилова полуприкрыла глаза — она делает так в классе, когда отчитывает своих учеников, мелькнуло вдруг в голове у Стани, — и строго сказала:
— Чтобы доказать тебе, что она (мать не сказала «Милада») в твоей жизни ровно ничего не значит и не занимает никакого места! Ты и сам в этом наконец убедился!
Стане хотелось кричать, бесноваться, перевернуть стол, ударить мать! Но что-то в нем сломалось, жалость была сильнее злобы, и он тихо, но удивительно четко сказал:
— Я тебя ненавижу, мама!
И выбежал из комнаты, как будто и сам испугался сказанного.
Через минуту родители услыхали шум отъезжающего автомобиля. Оба понимали, куда уехал Станя.
— Ты корова! — крикнул вдруг Пудил и треснул газетой об пол. После чего подошел к серванту и, не спросясь у жены, налил себе полную рюмку коньяку. А Власта Пудилова снова склонилась над своими планами и каллиграфическим почерком продолжала формулировать воспитательную цель очередного урока чешского языка.
Каплирж знал свои уязвимые стороны: определенную заземленность, недостаток вкуса, унаследованные от родителей, чего даже Тонка с ее врожденным тактом не сумела искоренить: из путешествий он привозил дешевенькие сувениры, которыми завалил квартиру, детская потребность хоть где-то стать центром внимания. Но были у него и неоценимые качества: бульдожья хватка и умение изъявлять провинциальные восторги перед незначительными явлениями. Допустим, он, Каплирж, — не основной игрок, пусть он вечно отсиживается на скамье запасных, но его все-таки знает тренер, знают судьи и публика. И сами игроки! Ведь не могут же они не знать, что и у него есть чем утвердить себя, не могут не замечать его огромных потенциальных возможностей. Ведь когда-нибудь над чьей-то головой вскинется судейская рука с красной карточкой!
Но они делают вид, будто им все безразлично, отказываются вступить с ним в союз и начать фронтальную атаку на первопричину всех зол и ошибок. Нет, этим людям просто не хочется утруждать себя!
Они напускают на себя равнодушный вид, утверждая, что ничего особенного в школе не происходит. Но достаточно ему, Йозефу Каплиржу, открыть на любой странице заветный блокнот, как все они, один за другим, станут согласно кивать головами!
Он, Каплирж, понимает, что начал опасную игру. Но какой человек не устремится однажды вслед за своей мечтой?
Йозеф Каплирж достал из бумажной папки две копирки, аккуратно заложил между листами и, столь же аккуратно вставив в пишущую машинку, начал выстукивать длинное письмо.
В комнате, которую Камил Маржик снимает вот уже второй год, царит прямо-таки образцовый беспорядок. Тут же за дверью стоит набор барабанов и черные стереоколонки, в незакрывающемся шкафу болтаются на плечиках несколько пиджаков и курточка цвета корицы — такие надевают члены ВИА «Метафора» во время своих выступлений. Во чреве этого бездонного шкафа громоздятся друг на друге ноты, свитер, основательно вытянутый на спине, кепка и разобранный на части кларнет, коробка из-под фруктов, что на прошлой неделе прислала ему из Неголиц мама, грязные рубашки и один носок неопределенного цвета. Стол в комнате не поместился. К занятиям Камил готовится либо в школе, либо здесь, на низком книжном шкафчике, придвинутом к стенке. Он пишет всегда стоя, как Хемингуэй, стараясь уподобиться ему хотя бы позой, если не бородой. Отодвинув в сторону электрическую плитку и покрытый лаком корешок, в который вставлена свеча, и, таким образом, освободив себе жизненное пространство, Камил создает здесь свои педагогические шедевры. У противоположной стены стоят диван-кровать, полученный от Бенды задарма, и небольшая печурка.
На диване в настоящий момент возлежит его земляничная любовь и поглощает крохотные крендельки-пирожки, с осторожностью придерживая их рукой на животе на куске бумаги.
— Свадебные, ага? — спрашивает она с полным ртом.
— Ага!.. — недовольно поддакивает Камил, размышляя, как бы это без излишней затраты воды вымыть кастрюльку, в которой несколько дней назад он разогревал печеночный суп. Его возлюбленная желает кофе. Он хоть и считал ее желание чистейшей блажью, но тем не менее собирался исполнить.
