– Чего он пишет-то? – из-за плеча нетерпеливо спросила Нюша. – Едет ай нет? – Сообразив, что у Люси перехватило дыхание от слез, мать погладила ее и сама прослезилась. – Говорила я тебе, дочк, вернется наш цыган. Чумаданы его здеся, стало быть, и сам объявится.
– Приедет… скоро… – собрав последние силы, прошептала Люся.
…Очнулась она в больничной палате, в той самой, где уже лежала зимой.
– Поспи, милка, поспи, – поправила ей одеяло знакомая пожилая нянечка. – Хорошо все будет. Живой ребеночек. Летом нормально родишь.
День своего появления на свет божий Люся провела в больнице.
К ночи пошел проливной дождь, форточки захлопнули, и в темной палате на шесть коек еще отчетливее стал ощущаться запах голубых гиацинтов, южной сирени – завядшей, не успев распуститься, но сразу напомнившей об их с Марком первом свидании, – желтых нарциссов, разноцветных тюльпанов. Марк завалил цветами всю палату и за два приемных часа, с пяти до семи, успел обаять и больных, и медсестер, и врачих: комплименты, стихи, фрукты, шоколад, кому можно – праздничное шампанское.
Когда, простившись с ним в коридоре возле лестницы, Люся приплелась обратно в палату, на нее обрушился хор восторженно-завистливых голосов: «Какой мужчина! Счастливая ты, Люська! Надо же, как он ребенку обрадовался!»
Разочаровывать она никого не стала: не поймут. Так же, как она не понимала, почему обязательно все должны радоваться. Лично она отнюдь не обрадовалась, когда узнала, что беременна, и, если бы Марк был в Москве, ни минуты не раздумывая, опять поехала бы вместе с ним на Хорошевку к Аде Львовне. Страшно было только в первый раз. Оказалось, за деньги можно прекрасно обойтись и без страданий. Приятного, естественно, мало, но если есть надежный, опытный врач, вокруг стерильная чистота и под наркозом не ощущаешь ни малейшей боли, то аборт куда лучше, чем вот так неделями валяться в больнице в компании пяти посторонних теток – страшных, толстых, неповоротливых, но при этом оглушительно болтливых, нагло-любопытных: «А у тебя мужа нет, да? А от кого залетела? Сама не знаешь? Ветром надуло?.. Ха-ха-ха!» – и таких гордых своим замужеством за какими-то там Ваньками-Васьками, что прямо с ума можно сойти!
Да и врачи не лучше. Вроде в один голос говорят, что она абсолютно здорова, а обмороки и потеря сознания, вероятно, от нервов, но домой в день рождения не отпустили, садисты. Замучили анализами, бесконечными осмотрами и допросами. До вчерашнего дня все допытывались, заглядывая в глаза: «Что ты такая дерганая? Тебя парень бросил? Жениться не хочет? Надо было, дорогая, раньше думать!.. Или с ним что случилось?»
После этого вопроса Люся уже не могла совладать с собой – начинала рыдать. Но и рыдая, никому не проговорилась о причине своих страданий: с каждым уходящим днем ее все чаще посещала мысль, что Марка нет в живых, что он разбился той страшной ноябрьской ночью, когда его «жигули» рванули с места и растворились в сыром темном тумане. В любом другом случае он обязательно дал бы о себе знать. А тут дни, недели, месяцы – и ни одного письма!
Чтобы не наложить на себя руки, она постоянно твердила себе в утешение: нет-нет, Марк жив, он обязательно вернется. Просто он в тюрьме и, как человек исключительно благородный, не хочет впутывать ее в свои дела. Ведь по адресу на конверте милиция могла нагрянуть с обыском и в Ростокино, к Нюше…
