Не известно, чем закончилось бы Лялькино буйство, если бы на подоконнике не запиликал мобильник. Фурия мгновенно перевоплотилась в ангела и защебетала в трубку:
— Привет, дорогой!.. Да, и я тоже… Все о’кей! Лучше не бывает!
«Куда уж лучше!» — горько усмехнулась Люся.
Воспользовавшись тем, что Лялька увлеклась беседой, Ростислав выбрался из кресла и бочком, бочком трусливо обогнул стол с другой стороны. Пропитые рыбьи глазки испуганно остановились на теще, заметившей его маневр, но она равнодушно отвернулась. Да пусть катится! Без него, главного раздражителя, Ляля быстрее успокоится, а там, дай бог, как-нибудь мало-помалу все вернется на круги своя.
Судя по топанью, вырвавшийся на свободу зятек кинулся по лестнице наверх, к себе в келью. Вот и хорошо. Сейчас вмажет виски из горла́ и сразу станет как шелковый. Еще удивительно, как это он так долго продержался без горючего.
— А у тебя что нового?.. Что? Ой, как здорово! А когда?.. — между тем продолжала трепаться Лялька. — Ты просто гений!.. И она замечательно… Ха-ха-ха! Обещаю расцеловать ее от твоего имени… Когда тебе позвонить?.. Отлично. Спасибо огромное! Целую, пока!
Скинувшая ангельское обличье артистка обнаружила, что Ростислав смылся, и метнулась к окну. Удостоверившись, что муженек не ринулся к подруге на станцию, а всего лишь, жалкий трус, спрятался наверху, она торжествующе просияла и, хитренько подмигнув, вновь взялась за обессиленную сражением Зинаиду — не способная сбежать, та в изнеможении утиралась и обмахивалась платочком на диване.
— Это звонил ваш любимый Марк Спиридонович… просил расцеловать свою драгоценную Лю, — вкрадчивым голоском сообщила Зинаиде стервозина Лялька. По-видимому, и от нее не укрылись нежные чувства Зинаиды к Марку. Или же папочка сам похвастался дочери победой над престарелой Дульсинеей, и они вместе хохотали и потешались над «Зинкой».
Наверное, ту же картину представила себе и несчастная, окончательно добитая Зинаида: она вспыхнула, как девчонка, спрятала лицо в платок и еле слышно пробормотала что-то.
— Что, что вы сказали? — накинулась на нее Лялька. — Я не ослышалась?.. Вы назвали меня дрянью?.. Вот что, Зинаида Аркадьевна, либо вы сейчас же передо мной извинитесь, а Ростислав соберет чемоданы и выкатится к своей малолетней шлюхе, либо ваш личный счет в моем банке будет закрыт! Думайте быстрее, мне некогда!
Сватья молчала, по-прежнему уткнувшись носом в платок. В душе у нее боролись сейчас самые противоречивые чувства. Наблюдать за этой борьбой, в общем-то недостойной приличного человека, было довольно противно. Что же она, идиотка, молчит? Послала бы Ляльку куда подальше! Но вместе с тем, кажется, появлялся шанс к примирению, который грех было не использовать. Худой мир… и так далее.
— Зинаида Аркадьевна, вы действительно подумайте, — подсев к сватье, сочувственно сказала Люся. — Ведь не Ляля виновата, что все так получилось. Ее негодование можно понять. Если бы вам изменил муж, как бы вы к этому отнеслись?
Эх, лучше бы она промолчала! Сватья посмотрела на нее с испепеляющей ненавистью, словно перед ней и в самом деле была счастливая соперница.
— Мне муж не изменял никогда! — объявила эта старая дура. — Потому что я глубоко порядочная женщина! А вы… вы насквозь лживая и порочная! И ваша дочь такая же! Вы все, все порочные! Вся ваша крестьянская семья!
— Ах, ты… — выкрикнула было совершенно обезумевшая Лялька, но Люся успела вовремя закрыть ей рот ладонью: «Прекрати! Это уже слишком!» — и еще одно нелитературное словцо не достигло ушей «глубоко порядочной женщины», которая, между прочим, десять лет, прикидываясь существом не от мира сего, шла на любые компромиссы, лишь бы только сладко есть и спать.
— Прочь, прочь отсюда! Вон из моего дома! — надрывно заголосила Зинаида и, не имея сил подняться с дивана, застучала тапочками по ковру.
— Ха-ха-ха!.. — Артистка сгорбилась и тоже потопала по полу нетвердыми ножками, изобразив никому не страшный гнев древней старухи, а распрямившись, сделала изумленное лицо. — И как это вы собирались кувыркаться с Марком Спиридоновичем?! Вы и с дивана-то не можете слезть без посторонней помощи…
Вот характер! Кремень. В течение всего скандала не проронившая ни единой слезы, Ляля и у себя в комнате кидала вещи в чемодан яростно, но с абсолютно сухими глазами. Рассудив, что дочери, не умеющей плакать, сейчас по крайней мере надо выговориться, облегчить душу, Люся слушала ее выкрики не перебивая, хотя текст чем дальше, тем становился все безобразнее. И по форме, и по содержанию.
— …Тварь неблагодарная!.. Неблагодарная тварь!.. Старая сволочь!.. Вот увидишь, она у меня еще пожалеет о своих словах! На брюхе приползет просить прощения! Вместе со своим ублюдочным сыночком! Но его, урода, я все равно не прощу!.. Ничтожество! Алкаш! Импотент! Мерзкий, жирный боров! Я ему еще устрою! Мало не покажется!.. Ненавижу…
