Тринадцатого, в черную пятницу, от отчаяния сделавшись совсем глупо-суеверной, она окончательно потеряла голову. А как не потерять голову, не впасть в панику, не сойти с ума, если за шесть дней Марк ни разу не заехал и не позвонил? Телефон на Ленинском отзывался длинными, иногда тревожными, иногда равнодушными гудками. В зависимости от того, какой из возможных вариантов в эту минуту сильнее терзал душу: либо с Марком случилось что-то непоправимое, либо…
Но ведь после того тяжелого ночного разговора с выяснением отношений было и безоблачное утро: варили кофе по-турецки, пили его в постели, целовались… Ничуть не менее страстно, чем обычно. Никакой фальши, театральщины в поведении Марка не было — обостренно чуткая к оттенкам его настроения, она сразу же заметила бы притворство. Но нет, ничто ее не насторожило, как накануне, ничто не заставило усомниться в его любви. Наоборот. В объятиях нежного, пылкого Мара она чувствовала себя самой желанной на свете женщиной.
За завтраком на его вкус — овсянка с изюмом, болгарская брынза, домашние блинчики с мясом — Марк тоже пребывал в отличном расположении духа. Смешно изображал в лицах «санаторских коллег», делился планами на ближайшие дни и, сто раз поблагодарив, предложил «в качестве премии за восхитительные блинчики» в ближайший выходной завалиться вдвоем в Архангельское — прошвырнуться по парку, пока погода совсем не испортилась, отобедать, как белые люди, в ресторане.
Традиционный поцелуй у двери — и добытчик-хозяин погнал по делам. А хозяйка занялась делами чисто женскими: уборкой, стиркой, глажкой, готовкой. Перед уходом постелила на кухне свежую скатерть, сервировала стол на одну персону, налила в хрустальный стакан теплый компот из кураги — к вечеру как раз остынет — и написала инструкцию, где что взять и как разогреть. Голодный и усталый — днем съемка в Останкино, вечером концерт за городом, в Доме культуры какого-то машиностроительного завода, — Мар должен сразу же ощутить домашний уют, тепло, заботу…
Знать бы, что сталось с тем компотом! Выпил его Марк или нет? Ответ на этот глупый будничный вопрос имел огромное, решающее значение.
На улице лил холодный серый дождь. Подхватить Ляльку и на такси рвануть на Ленинский, чтобы там на месте выяснить, что же все-таки произошло, было невозможно: маленькая только-только начала выползать из гриппа, еще ходила с перевязанным горлышком, забитым носом и через каждые десять минут требовала играть в доктора. С повадками, перенятыми у участковой врачихи, «вылечив» всех кукол и плюшевых зверей, она принялась за Люсю: без конца ставила ей градусник, заматывала шею Нюшиным пуховым платком и поила из ложки «микстурой» — тошнотворным холодным сладким чаем. А теперь пыталась закапать из пипетки тем же чаем в нос.
— Ляль, отстань, я не хочу! — увернулась Люся, чуть не плача. — Подожди, у меня, наверное, уже закипел суп.
На кухне она долго не могла вспомнить, зачем сюда прибежала, и опомнилась лишь тогда, когда суп с шипеньем залил всю плиту.
— Хочу игать! — заявилась на кухню агрессивная Лялька с пипеткой наготове.
— Видишь, что я наделала из-за твоих игр! Пойдем, я дам тебе пуговки.
Большая деревянная коробка, куда Нюша, привыкшая экономить на всем, складывала пуговицы, споротые со старых вещей, идущих редко когда на выброс, обычно на тряпки, была спасением. В детстве Люся и сама любила поиграть в разноцветные пуговки, хотя гораздо больше — в куклы, в продавцы или в повара: варила на улице под окошком кашу-малашу из песка и одуванчиков. Ляльке тихие девчачьи радости были чужды, ей бы только что-нибудь сломать или растерзать. Тем не менее она могла часами, ползая по полу, выкладывать из цветных пуговиц разного размера длинные дорожки и узоры. Чтобы это занятие ей не надоело, деревянная коробка с выжженными на крышке шишкинскими соснами хранилась на высоком Еремевнином гардеробе, под самым потолком, выдавалась только за очень хорошее поведение, а ее содержимое называлось «драгоценностями».
— Смотри, Лялечка, вот это — синий цвет, а это — красный. Складывай красные сюда, а синие — сюда. А это желтый… — Люся попыталась придать игре образовательный характер, но маленькая решительно забрала коробку: «Нет, сама!» — и вывалила пуговицы на пол, так что они поскакали, запрыгали, разлетелись по углам.
— Ладно, играй, но учти, чтобы к приходу бабушки все было собрано! Иначе она рассердится и больше не даст тебе свои драгоценности, — строго предупредила Люся. Впрочем, ее тон — строгий или ласковый — ни на что не влиял, результат был приблизительно один и тот же. Воспитанию крошка не поддавалась категорически. Зато мастерски дрессировала взрослых: хочу, дай — и хоть умри!
