Оттерев жирную плиту, Люся снова включила газ под кастрюлей, сняла ошметки пены с супа и украдкой, чтобы не спугнуть Ляльку, заглянула в комнату. Узоры из чередования пуговиц разного цвета и размера выходили интересные — у маленькой были явные художественные способности. Кроме того, с пластмассовыми кружочками она общалась, как с живыми существами: непрерывно что-то бормотала на разные голоса, смеялась, уморительно, прямо как бабушка, охала и, стуча кулачком, сердилась.
Ничего не скажешь, творческая натура, улыбнулась Люся. Артистка, в папу.
Стоило вспомнить о «папе», как губы опять задрожали: да где же он, черт побери? что с ним приключилось?
Утешать себя тем, что три года назад она точно так же сходила с ума от безвестности, а оказалось, совершенно напрасно, было глупо. Тогда Марк прятался от кагэбэшников, а теперь от кого? Посещавшую время от времени мысль, что Марк прячется именно от нее — «прелестной лесной феи», неожиданно начавшей качать права, — Люся гнала от себя как недостойную, примитивную, низкую. Такой подленький маневр — прятаться, не отвечать на звонки — не в характере Мара. Он глубоко порядочный, честный человек! Но тогда выходило, что он или разбился насмерть в тот вечер, когда после съемки в Останкино погнал на машине выступать в загородный ДК, или, в лучшем случае, весь переломанный, забинтованный, как мумия, не способный дать о себе знать, лежит в больнице.
В трех больницах, куда она, с замиранием сердца набирая номер, сумела дозвониться — телефон везде был занят намертво, — ей ответственно заявили, что Крылов Маркс Спиридонович к ним не поступал, а в четвертой посмеялись: «Нет, девушка, ни Маркса, ни Энгельса, к счастью, пока не привозили!» Но ведь в Москве еще десятки разных больниц! И за городом тоже. Не имея под рукой большого телефонного справочника и практически ни одной свободной минуты из-за бесконечных капризов больного ребенка, она так и не смогла отыскать Марка, а между тем именно сейчас ему, возможно, больше всего и требовались ее помощь, забота, уход.
Наверное, следовало бы позвонить в Москонцерт, однако номер своего приятеля, администратора Григория Моисеевича, Марк сто раз собирался, да так ей и не дал, а звонок наобум, по все тому же справочнику обернулся бы только унижением: «Крылов?.. Хе-хе-хе… Извините, гражданочка, мы кому попало справок не даем». Что на это ответишь? «Я не кто попало, я мать его ребенка
Но пусть бы Марк возмущался, пусть бы кричал и топал ногами — что, впрочем, невероятно, — лишь бы был жив! Рука опять потянулась к телефону, но Люся остановила себя: хватит, иначе и впрямь сойдешь с ума. Надо ехать. Сегодня. Не откладывая. Как только вернется Нюша.
Вымокшая под холодным дождем, с заплывшим от флюса правым глазом, Нюша приплелась лишь в восьмом часу, после работы «незнамо сколько» просидев в очереди к зубному.
— Баба моя любимая! — кинулась к ней от телевизора Лялька, и бабушка, опустив на пол сумки с продуктами, подхватила ее и принялась целовать распухшими сизыми губами.
— Ах ты моя золотая-золотеная!.. А я тебе селедочки купила… Будем с тобой селедочку кушать?.. С картошечкой, с маслицем… Люсинк, ты взяла б ее, что ль? Чегой-то у мене руки трясутся. Видать, от нервов.
С трудом отодрав от нее Ляльку, которая уже лезла «любимой бабе» пальцем в рот: «Дай, дай, погла́зу, и не будет бо-бо!» — Люся утащила маленькую садистку в комнату, к телевизору, и вернулась, чтобы помочь матери: чем скорее та разденется, поест и передохнет, тем скорее можно будет уехать. Однако Нюша, как солдат, вернувшийся с фронта, никак не могла выговориться — еле ворочая языком, тем не менее радостно, с живым блеском в незаплывшем глазу.
— …Как собралась мене, дочк, та врачиха зуб драть, я со страху вся прям употела. С кресла с ихнего вниз поползла. Ей всего годов-то, чай, двадцать, а росточку — чуть не с нашу Ляльку. А какая, смотри, ловкая оказалась! Раз, два — и готово! — счастливо сообщила она, аккуратно разматывая платок, и вдруг побледнела, привалилась боком к стене: — Ай, батюшки!
Перепуганная Люся подхватила табуретку с кухни, усадила мать и чуть не расплакалась: ну вот, все планы рухнули! Оставлять в таком состоянии Нюшу вдвоем с больной Лялькой нельзя ни в коем случае. Даже часа на два — на три.
Стащив с полуживой матери мокрые сапоги «прощай молодость», Люся расстегнула на ней пальто и все-таки не выдержала, возмутилась:
— Скажи, ну зачем ты после врача потащилась еще и в магазин? Какая в этом необходимость? Обошлись бы как-нибудь до завтра.
