Это были редкие тихие минуты. Обычно в доме всегда находились люди, и казалось, будто он полон жизнью. Приходили не только женщины, желающие сшить платье или блузку. Приезжали руководители музыкальных коллективов со своими танцорами – заказывали сложные костюмы, и Суфия все успевала. В доме почти не осталось пустых стен – везде висели картины, которые написал Шамиль.
После смерти Резеды Суфия ни дня не была убитой горем матерью и не забросила свое шитье. Не понимала, почему у нее не опустились руки? И временами мучилась от этого, думая, что правильнее, естественнее было бы слечь и света белого не видеть. А старушка, напротив, вставала рано, набрасывала старенькое пальто и выходила во двор вдохнуть зимнего утра. Любое дуновение ветра мать принимала за дух своей дочери. И каждая птица, присевшая на ворота, или кошка, забредшая во двор, казались ей душой Резеды. Суфия непременно заговаривала с кошкой, подзывала к себе, брала на руки и рассказывала про Амину с Муниром.
– Ну ты и сама всех нас видишь, доченька, не так ли? – Женщина сыпала на крыльцо пшено. Тут же слетались голуби, воробьи и, наступая друг другу на голову, клевали желтые бусинки до последнего зернышка. Суфия думала, чем больше добрых дел она сделает на земле, тем лучше будет ее детям в небесном мире.
– Летите высоко, мои птички, передайте моей девочке, что все мы здоровы. И сыночку моему, и матери его…
Суфия почувствовала, как жар покидает ее, и телу становится неприятно от влажной, впитавшей пот одежды.
– Шамиль… Я вот лежу и думаю… что же мы с тобой такого сделали? За что нас так? Почти три месяца наша Резеда не дышит.
Ее муж выглянул из-за мольберта:
– Мы у нее так ни разу и не были.
– Там, наверное, не пройти.
Шамиль вновь скрылся за мольбертом:
– Весной сходим. Когда снег сойдет.
Голос Шамиля был одновременно и скрипучим, и каким-то поющим, ласкающим, и потерянным, и полным надежды. Суфия глядела на деревянный, испачканный краской мольберт, и ей казалось, что это он с ней говорит.
– А что ты рисуешь? – спросила Суфия.
– Я пытаюсь вспомнить ее лицо. Я так и не написал ее портрета.
Суфия поняла, о ком он.
– И как? Вспоминается? – Голос Суфии резко состарился.
– С трудом, – ответил деревянный мольберт. – Не спрашивай, зачем мне это надо… Я знаю, мне легче станет, если я хоть примерно вспомню. Это она спасала меня, когда я не решался в последнюю минуту. И тогда, на рельсах, она снова спасла меня, я будто бы в небе ее лицо увидел…
– А мне казалось, это я за тобой прибежала.
Шамиль выглянул из-за мольберта:
– Не сердись. Я всю жизнь на тракторе провел и не писал картин.
– Тебе никто не запрещал, – глухо сказала Суфия.
С ней снова медленно заговорил мольберт:
– Я сам себе запрещал. Потому что живопись связана с ней. Я приучал себя к тебе и не хотел это спугнуть.
Суфия отвернулась к стене и лежала неподвижно.
– Ты питаешься моими слезами. Тебе хорошо, когда мне плохо.
Она медленно развернулась к мужу:
– Знаешь что? У нас потому и не жили дети! Потому что ты ни минуты не любил их мать!
Шамиль вскочил, задел мольберт, и тот грохнулся. Суфия вжалась в подушку и подтянула к носу одеяло. Но старик направился не к ней, а к швейной машинке. Схватил ее одной рукой и вдарил по маленькому деревянному столику. Столик ойкнул, Шамиль вдарил еще раз, столешница громко хрустнула. Затем машинка отлетела в угол.
– А я смотрю, ты ожил! – горьким голосом произнесла Суфия. – Как в старые добрые времена!
Шамиль посмотрел на жену волчьими глазами. Суфия уже приготовилась к пощечине, но старик взял со стула голубую, расшитую пайетками ткань и с треском разорвал на две половины. Суфия схватилась за обе щеки и завыла, как от удара. Шамиль выскочил из дома вон.
Женщина отвернулась, тихонько заплакала и уснула…
Проснулась от монотонного стука – Шамиль мастерил ей новую столешницу.
– Сейчас Ирек детей привезет, – хмуро сообщил он.
Суфия поднялась с постели:
– Ты сказал им, что я больна?
– Амине надо пиджак школьный перешить.
– А со старым-то что?
– Мал, говорит.
Суфия взглянула на старую столешницу, которая лежала возле ног Шамиля. Из трещины опасно торчали острые щепки. Шамиль поставил машинку на стол:
– Проверь, не сломалась ли. На вид вроде как раньше.
Суфия надела на Амину пиджак и залюбовалась ею, ведь внучка была так похожа на дочь! Теперь особенно: девочка тихо и верно превращалась в девушку.
– Тебе надо лифчик купить, – сказала Суфия. – Давай завтра съездим. Завтра суббота. Попросим отца, чтобы свозил нас в город.
Суфия лезвием распарывала шов. Амина сидела рядом и пришивала пуговицу на рубашку Мунира. Когда все было готово, она зубами оторвала нитку.
– Твоя мама не любила шить, а ты, я гляжу, любишь. Только нитку лучше ножницами срезать. Или лезвием. Зачем зубы портить?
– Ты так говоришь, потому что у тебя их нет! – рассмеялась Амина.
Суфия и не думала обижаться. Она отложила пиджак, обняла свою внучку:
– Как тебе тяжело, моя девочка.
