Из Усадебного квартала, через вдающийся в него клином Даруджийский и через другие ворота – на главный проспект Озерного квартала, идущий параллельно береговой линии. Дойдя до прямого, ровного участка, Сын Тьмы остановился.
В четырех улицах от него, на той же широкой дороге Худ, Владыка Смерти, вгляделся в серебряногривую фигуру, которая, казалось, помедлила, но лишь одно мгновение, и продолжила путь.
Худ чувствовал беспокойство, однако шел дальше.
От силы этого меча дух захватывало даже у бога.
Размеренными шагами двое сближались.
Гончие замолкли. Дым после утихших пожаров стелился по земле, судорожный свет голубых фонарей был еле виден. Пронзая черные тучи, кружили Великие Вороны – появлялись и исчезали; и за несколько мгновений до того, как две фигуры на дороге сблизились, громадные птицы начали рассаживаться по крышам домов, выходящих на улицу, рядами, целыми стаями десятками – и сотнями.
Они здесь.
Чтобы наблюдать.
Узнать. Убедиться.
А возможно, покормиться.
Между ними осталось три шага. Худ замедлился.
– Сын Тьмы, – сказал он. – Я обдумал…
Мелькнул меч, яркой дугой ударил Владыку Смерти в шею и прошел насквозь.
Голова Худа крутнулась в разрезанном капюшоне, а тело, потерявшее голову, качнулось назад.
С тяжелым хрустом голова бога упала на булыжники, перекатилась на одну щеку, выпучив безжизненные глаза.
Черная кровь хлынула из обрубка шеи. Еще шаг назад, ноги подогнулись, Владыка Смерти упал на колени, а потом сел.
Перед мертвым богом Аномандр Рейк, с искаженным лицом, пытался устоять на ногах.
Необычайный груз, навалившийся в этот момент на него, был невидим взгляду смертного, его не видели даже тысяча Великих Воронов, рассевшихся вдоль улицы. Но груз этот был невыносим.
Сын Тьмы, с Драгнипуром в руке, согнулся, как старик. Острие меча, скользнув, уперлось между четырьмя булыжниками. Аномандр Рейк оперся на меч, напрягая мышцы слабеющих ног – нет, этот груз не удержать.
И он осел перед мечом, ухватившись руками за перекрестье рукояти, и уперся лбом в Драгнипур – только этим он отличался от бога напротив.
Они сидели на коленях, как зеркальные отражения.
Один опирался на меч, прижавшись лбом к блестящему, окутанному дымом клинку. Второй, обезглавленный, положил ладони на бедра.
Один мертв.
Второй, в этот миг, совершенно… беспомощен. Птицы все заметили.
Птицы быстро приближались.
А ночь… ночь едва перевалила за середину.
Они не останавливались на ночевку. Глядя на север, на бледное свечение города, на красные вспышки, Путник шагал как одержимый. Порой Самар Дэв, выехав с Карсой на очередной пригорок и глядя на далекий пожар, боялась, что Путник догонит их и нападет. Зарубит обоих мечом. Чтобы забрать Погрома и пустить его вскачь в Даруджистан.
В городе происходило что-то ужасное. Самар Дэв не могла унять дрожь. Казалось, череп трещит от невыносимого давления, которое усиливалось с каждым шагом. Ее лихорадило, ныл живот, во рту пересохло, и она обхватила мускулистый торс Карсы Орлонга, как мачту на корабле, попавшем в шторм. Карса уже давно ничего не говорил, а ей не хватало смелости нарушить мрачное молчание.
Уже меньше лиги оставалось до вспышек и грохота города.
