Дань псам. Том 2 полностью

Коннест Силанн был когда-то жрецом и верил в силы за пределами царства смертных; верил в благосклонный пригляд предков, духов, которые словно компас ведут прямо, не позволяя обманывать, уклоняться от ответственности, отрицать вину – был верующим в самом традиционном смысле слова. Но больше все это не находило отклика в душе. Предки сгнили в могилах, не оставив ничего, кроме хрупких осколков кости в темной земле. Духи не приносили даров, а если еще цеплялись за жизнь, то были едкими и злобными; их так часто предавали, на них так часто плевали, что не осталось любви ни к кому.

Теперь он считал, что смертные прокляты. Какая-то врожденная склонность вновь и вновь вела их по тому же пути. Смертные предавали каждый полученный дар. Предавали и дарителя. Предавали собственные обещания. Богов, предков, детей – кругом одно предательство.

Великий лес Харканас был вырублен; все оставшиеся островки растительности уничтожены огнем или гниением. Богатую почву размыли реки. Унесенная плоть земли обнажила каменные кости. Голод косил детей. Матери причитали, отцы пытались хранить решительный вид, а раньше и те, и другие смотрели на уничтоженный мир с обиженным недоверием: кто-то виноват, кто-то всегда виноват, но во имя Бездны, не смотрите на меня!

Но смотреть больше было не на кого. Мать Тьма отвернулась. Предоставила им самим решать собственную судьбу, и теперь им не на кого было пенять. Таков стал мир без бога.

Можно подумать, в таких условиях человек гордо выпрямится в полный рост и поймет ответственность за каждое принятое или непринятое решение. Да, это было бы прекрасно. На такой мир хотелось бы взглянуть, это добавило бы оптимизма. Вот только таким мир не будет никогда. Светлые века или были в прошлом, или ожидают в будущем. Они покрыты мифическим налетом и остаются абстракциями. А мир сегодняшний реален, усыпан правдой и компромиссами. Люди не стоят в полный рост. Они сгибаются.

Коннесту Силанну не с кем было все это обсуждать. Никто не смог бы понять значения всех его мыслей.

Торопись. Дела в разгаре. Стоящие камни падают и падают один на другой. Приливные волны все выше. Дым и крики, жестокость и страдания. Жертвы навалены в кучу, как добыча каннибалов. Это мясо ликования, от настоящего захватывает дух, нетерпение жжет, как кислота. Когда уж тут понимать?

Коннест Силанн стоял на верхушке меньшей башни крепости. Он вытянул руку, сложив ладонь лодочкой, и в нее натекал черный дождь.

Неужели правда так убога, как представляется?

Неужели требуется, чтобы один-единственный встал в полный рост? Чтобы противостоять сонму разрушений, жестокости истории, лжи прогресса, осквернению дома, прежде священного, невообразимо ценного? Один? Один-единственный?

Как будто ему недостаточно своей ноши? За что ему еще наша? За что мы так поступили с ним? Да потому что так проще, а мы любим как попроще, правда? Минимум усилий – главное достоинство. Не беспокойте нас, мы не терпим беспокойства.

Дети голодны. Леса мертвы, реки отравлены. Бедствие следует за бедствием. Болезни лезут, как грибы на трупе. И вскоре мы начнем воевать за то, что осталось. Как было у нас в Харканасе.

Он возьмет на себя эту ношу, но что это означает? Что мы можем не меняться? Свободны ничего не делать?

Черная вода переполнила ладонь и снова пролилась дождем.

Даже Верховная жрица не понимала. Не все, совсем не все. Ей виделась только простая отчаянная уловка, бросок костяшек, на котором основано все. А если не получится, что ж – будет другая игра. Игроки новые, а правила – старые, уже приевшиеся. Богатство на кону не теряет ценности, ведь так? Куча золотых монет не раскрошится. А только станет еще больше.

Так если игроки приходят и уходят, а правила неизменны, не сама ли эта куча управляет игрой? И что – кланяться этому богу золота? Неодушевленной иллюзии ценности?

Так кланяйся. Прижмись лбом к жесткому полу. Но если все пойдет не так, не гляди с обиженным недоверием.

Да, Аномандр Рейк возьмет эту ношу и понесет в новый мир. Но не подарит освобождения. А принесет единственный дар – незаслуженный – время.

Самую большую драгоценность. И скажите, молю, что мы с ней будем делать?