– Обожди, – перебил его вдруг сощурившийся Торвальд. – Во имя Худа, Крупп, ты-то что об
– Спокойней, прошу тебя, спокойней, дражайший друг Круппа! – Еще один взмах платочка завершился торопливым прикосновением к капельке пота, необъяснимым образом возникшей на лбу. – Это всего лишь слухи…
– Исключено.
– Значит, эээ, предсмертная исповедь…
– Которую я сейчас от тебя услышу.
Крупп вновь поспешно промокнул лоб.
– Источник информации прямо сейчас никак не вспоминается, слово Круппа. Особенно учитывая нынешнюю заваруху у морантов…
– Крупп, когда это у них
– Тоже верно. Тогда, значит, недовольство среди Черных морантов, до которых дошли слухи о данном пожертвовании – или это было благодарение? В любом случае что-то религиозное…
– Это было благословение, Крупп.
– Совершенно верно, и есть ли на свете человек, более заслуживающий подобного благословения от морантов? Разумеется, нет, оттого почести и оказались столь уникальными, что Черные моранты задрали свои панцирные брови, как, несомненно, поступили и Красные, и Золотые, Серебряные, Зеленые и Розовые – только бывают ли Розовые моранты? Крупп не уверен. Столько цветов – и так мало свободного места в голове у Круппа. Взглянем же на палитру пристальней – в памяти тут же ослепительно и убедительно вспыхивает фиолетовый цвет, и верно, почему нет? Это Фиолетовые моранты оказались столь болтливы и столь безответственны – впрочем, не настолько безответственны, чтобы сообщить что-нибудь кому-нибудь помимо Круппа, одного лишь Круппа, можешь Круппу в этом поверить. Более того, их лиловая болтливость была настолько неудержимой, что у Круппа выдуло из головы все подробности – как и у них самих! Препирайся с Пурпурными сколько угодно, они уже ничего не расскажут! Как и Крупп! – И он выжал насквозь мокрый платок – разумеется, в сторонку, но это самым неудачным образом совпало с появлением Салти, принесшей ужин.
Что в дальнейшем позволило Круппу познать блаженство воссоединения с собственным потом, хотя его последующее замечание, что ужин оказался несколько пересоленным, было воспринято без понимания, без малейшего понимания.
Самым же поразительным оказалось то, что Торвальд внезапно утратил весь интерес к своему элю и покинул столик (самым непочтительным образом), хотя Крупп еще не закончил кушать.
Вот вам еще одно доказательство, что манеры нынче уже не те. Впрочем, а когда они были теми?
Поспешим же и мы, словно эхом бегства Торвальда Нома в объятия своей жены – наружу, в сумрак, где все пути открыты, где действительность не лезет в глаза непреодолимыми препятствиями и потенциально смертельными осложнениями. Во флигельке рядом с купеческим домом при верфи, в квартирке на втором этаже над пыльным складом, чей пол усыпан опилками, высокорожденная молодая женщина оседлала бывшего вора на единственной узенькой койке, покрытой тощим комковатым матрасом, и в глазах ее расцветает тьма – мужчина видит эту тьму, дикую, яростную, видит столь отчетливо, что на мгновение вздрагивает от испуга.
Так и есть.
О нем она позабыла – это он понимал. Резчик сейчас сделался просто оружием, на которое она себя насаживала в экстазе от запретного, живя лишь своей изменой. Протыкала себя, удар за ударом, уходя ото всех столь глубоко, что ему никогда не достать, – и да, без сомнения, наносимые ею себе раны подразумевали нацеленное внутрь презрение, если даже не отвращение.
Он не знал что думать, но в собственной безликости, в том, что он стал оружием, была некая притягательность – истина эта прошла сквозь него дрожью столь же мрачной, как увиденное им в ее глазах.
При этой мысли он со стоном выгнулся и излился внутрь Вазы Видикас. Она громко вздохнула, прильнула к нему. Оба потные, в объятиях горячих волн.
Ни один не проронил ни слова.
Чайки снаружи провожали криками умирающее солнце. Приглушенные стенами возгласы и смех, негромкий плеск волн об усыпанный битыми черепками берег, поскрипывание лебедок – на пристани разгружались и загружались корабли. Мир снаружи оставался таким же, что и всегда.
