Что в данном конкретном случае ничуть не утешало.
Он слышал, как вопят все вокруг, да и сам орал во всю глотку, хотя у него мелькнула мысль, что Рекканто Илк-то вопит от незнания – просто чтобы от других не отставать, – только громада покрытого гнилью утеса перед ними от этого сущеизбежней не делалась, лишь становилась все больше и больше!
Лошадям оставалось лишь бежать, несчастным животным, вероятно, казалось, что они скачут вниз, в то время как гребень волны задирался все выше – в дело, как Гланно знал наверняка, вступили всевозможные массомоменты, и тут уже ничего не попишешь.
С этой высоты, угла, наклона и всего такого Гланно уже была видна верхушка утеса, покрытая гуано и похожая на неровную, гримасничающую губу. С ее края зависли какие-то странные вертикальные полоски – что бы это могло быть? Лестницы? Удивительно.
Еще выше и расширительней для взгляда – просторы острова, равнина, а на ней, словно расплавленные капли мутного воска, мерцают круглые огоньки. Торчит что-то навроде башни, шпиль, башня – действительно, башня навроде башни, наверху у ней зубчатые окна, они подмигивают – фургон сейчас почти что напротив них, почти что на уровне…
Что-то тяжко сотрясло воздух, отдалось у него в костях, чуть не стерло с физиономии сопливую, то есть, это, счастливую ухмылку – и разорвало волну на части, вверх ударил столб пены, окружающий мир сделался белым, поглотив лошадей, фургон и самого Гланно.
Рот его вдруг заполнила морская вода. Глаза тоже таращились сквозь жалящую соль. В ушах защелкало, как щелкают ягоды, если давить их между пальцев –
Вода с шумом схлынула, открыв хорошенько отмытый мир. Что это там, впереди, – здания?
Лошади-то у него умные. И не полуслепые. Лошади что-нибудь найдут – улицу, или еще какой-нибудь проход, почему нет-то? Умницы-лошадки.
– Эгей! – Гланно натянул поводья.
Конский визг.
Колеса ударились обо что-то твердое – впервые за четверо суток.
Поскольку последние остатки смазки с осей давно смыло, их тут же заклинило, и, соприкоснувшись с землей лишь на мгновение, фургон снова взмыл в воздух, а Гланно лишь мотал головой в обе стороны, когда размытые движением колеса стремительно пронеслись мимо него.
Ого.
Когда фургон опустился вновь, мягкой посадку было уже не назвать.
Все словно взорвалось. Гланно вместе с козлами, к которым был привязан, полетел следом за лошадьми вдоль мощеной улицы. Хотя тогда он этого еще не знал, фургон у него за спиной предпочел сделать резкий левый поворот, влетел в боковую улочку позади грозной башни и, проскользив по ней на брюхе еще шагов шестьдесят, резко остановился перед приземистым зданием с двускатной крышей, над дверью которого яростно раскачивалась взад-вперед деревянная вывеска.
Гланно же на козлах кидало тем временем из стороны в сторону, поводья резали ему пальцы и запястья, а лошади, достигнув тупика в конце главной улицы, оказавшейся довольно короткой, ловко перепрыгнули одна за другой через невысокую стену, чего Гланно со своими козлами сделать, увы, не сумел. Удар расколотил вдребезги все, что только возможно, кучер обнаружил, что летит по воздуху, снижается, лошади же, которые уже стучали копытами по мягкой почве, в последний раз натянули кожаную упряжь и словно из пращи запустили его вбок – когда сами, вместо того чтобы перепрыгнуть очередную стену, свернули налево. Да и с чего им было прыгать? Они ведь оказались в загоне.
Гланно приземлился в глубокую лужу, состоявшую в основном из лошадиной мочи и навоза, что, вероятно, и позволило его ногам, уже к тому времени сломанным, не оторваться напрочь. Лошади наконец остановились под хлещущим в сгущающихся сумерках дождем, так что дикая боль в обоих вывихнутых плечах чуть ослабла и он, более или менее перевернувшись на спину, смог наконец полежать неподвижно с закрытыми глазами – по лицу его текли дождевые капли, да чуть капала кровь из ушей.
Снаружи же таверны высыпавшие оттуда при звуках разразившейся какофонии встревоженные посетители мокли сейчас, стараясь держаться поближе к кровле, и молча взирали на бесколесный фургон, с крыши которого с разных сторон по одному падали люди, поднимались, находили невидящим взглядом дверь таверны и ковыляли внутрь. Дверца фургона со скрипом открылась, оттуда сперва хлынула пенная струя, а потом начали выкарабкиваться пассажиры с татуированным гигантом во главе.
Ни у одного из посетителей таверны не нашлось слов.
В комнате на самом верху башни ее хозяин, очень высокий, с синей кожей и массивными выступающими клыками, что обрамляли его костлявое лицо, изгибаясь, словно бараньи рога, медленно отвернулся от окна и, не обращая внимания на дюжину уставившихся на него слуг, в которых не было совсем уже ничего человеческого, вздохнул и сказал:
– Ну вот, опять.
