Пивной зал вонял кровью, дерьмом, мочой и рвотой. Дымка очнулась в комнате наверху; она была так же близка к смерти, как и раньше, но все-таки не умирала. Баратол и Чаур пошли в подвал, помогать Дергунчику и Хватке закапывать тела товарищей. Горе кузнеца по недавно найденному другу — Колотуну — было столь сильным, что Сциллара не решалась поглядеть ему в лицо. Он оказался совсем не человеком со стальными нервами, и это сотрясло ее хрупкое собрание убеждений. Ей нужен хоть один крепкий человек. Но разве она уже не видела в нем такую душераздирающую ранимость — в день, когда он пытался вдохнуть жизнь в утонувшего дурачка Чаура?
— Он… — начал было Дюкер и нахмурился, — думаю, он замечательный человек.
Сциллара заморгала. — Кто?
Историк покачал головой, не смея встретиться с ней взглядом. — Лучше мне напиться.
— Не помогает.
— Знаю.
Они снова замолчали. Потянулись мгновения.
«Мы случайно наткнулись на этих людей. Дурацкая похвальба в ресторане. Мы только начали их узнавать, ценить сокровище, которым был каждый.
Колотун был целителем. Сжигателем Мостов». В его глазах всегда светилось какое-то самоуничижение, чувство вины. Целителя терзало нечто неисцелимое. Список неудач, ставших для него провалами. И все же он остался человеком вежливым. Тихий, странно высокий голос — которого они никогда уже не услышат.
По нему и рыдает Баратол.
Синий Жемчуг был магом. Забавно неуклюжим, по детски широко раскрывавшим глаза, что никак не вязалось с его прошлым Сжигателя. Дергунчик бесновался над телом — сержант, распекающий солдата столь неумелого, что не смог выжить. Дергунчик сердился и негодовал, хотя тоска изливалась из голубых глаз. «Проклятый идиот!» орал он. «Худом клятый бесполезный идиот! Дурак!» Когда он попытался пнуть тело, Хватка грубо повернула его, чуть не сбив с ног; тогда Дергунчик вогнал носок сапога в щель между досок стойки бара.
Они выглядят постаревшими. Хватка, Дергунчик. Унылые, с красными глазами, опущенными плечами. Они не потрудились смыть кровь с лиц, рук и одежды.
Один Дюкер кажется прежним — как будто последние смерти походили на струю мочи, пущенную в полноводную реку. Его грусть абсолютна, он никогда не приходит в себя. Ей хотелось встряхнуть его, вернуть к жизни. Однако она этого не делала, понимая, что ею движут чисто эгоистические желания. Ну хотя бы желание обнять, найти в нем сочувствие.
Ибо ей тоже хотелось плакать. Из-за того, что вывела историка на прогулку в город и тем самым спасла ему жизнь.
Когда они пришли назад, наткнувшись на трупы у порога; когда вошли внутрь бара и увидели следы резни… Дюкер метнул на нее короткий взгляд, и она ясно прочитала его мысли. «Видишь, чего ты не дала мне увидеть?» Мысль, столь далекая от выражения подобающей благодарности, словно он был выходцем из иного мира.
Истина очевидна. Ему хотелось быть там. Хотелось умереть той ночью. Но настырная сука Сциллара отказала ему в освобождении. Оставила его в скучной жизни, которой, похоже, не предвидится конца. Этот суровый взгляд поразил ее сильнее, чем смог бы бешеный удар кулаком.
Ей нужно бы пойти вниз. Встать в узком погребе под низким потолком, держа за руку Чаура, слушая, как они горюют — каждый на свой манер. Дергунчик бранится. Хватка почти прижалась к нему, но лицо совсем отрешенно-равнодушное, если не считать темноты во взоре. Баратол вцепился в бороду, глаза навыкате, лоб искажен судорогой.
Вдруг распахнулась дверь, пустив сквозь тучу пыли столб солнечного света, и вошел седовласый бард. Сциллара и Дюкер смотрели, как он закрывает за собой дверь, ставит на место железный засов — как он умудрился его поднять, было загадкой, которую ни Дюкер, ни Сциллара не решились комментировать.
Старик подошел ближе, и женщина заметила: он тоже не сменил одежды, относясь к следам крови с таким же равнодушием, как и отставные солдаты.
На полу валялось полдюжины тел. Дымка вроде бы бормотала, что именно бард их всех прикончил, но Сциллара не поверила. Он тощий, дряхлый. Однако глаза не отрывались от пятен крови на куртке.
Бард сел напротив, встретился взглядом с Дюкером, сказал: — Что бы они ни решили делать, Историк, я готов помочь.
— Ведь они и на тебя нападали, — сказала Сциллара.
Он поглядел ей в глаза: — Они убивали всех в зале. Убивали невиновных.
— Не думаю, что они придумают что-то еще, — буркнул Дюкер, — кроме как продать бар и смыться.
— Ах, — вздохнул бард. — Неважно. В любом случае, я не полностью свободен.
— О чем ты?
— Я ощутил очень старый вкус, историк. Обычно я не позволяю себе встревать в… дела.
— Но ты разозлен, — заметила Сциллара, распознав наконец значение странного тусклого блеска, увиденного во взоре старика. «Такое бывает перед… хладнокровным убийством. У поэта действительно есть когти. И он вовсе не такой дряхлый, как мне казалось».
— Да, разозлен.
