Рита и Лейли — две Гурии стоят обнявшись на сцене, и к их ногам кладут и кладут цветы. Рита! Нестерпимо хотелось видеть ее. Сегодня! Сейчас!
Он почти не помнил, как вызвал кабину, как сел в ракетоплан. Очнулся уже на ракетодроме Города Муз.
Она не ждет его. Швырнула ему его пластинку, но свою забрать забыла: он в любой момент может вызвать ее — только разговаривать она не станет. Это безнадежно!
Все равно! Он должен увидеть ее — во что бы то ни стало. Нужно дождаться, когда она будет возвращаться домой. Окликнуть, подойти. И будь, что будет!
Милан ждал много часов. Время тянулось томительно долго. Он расположился за кустами, откуда мог ее видеть, когда она появится. Сидел на земле, смотрел и думал. Обо всем. О ней. О себе. О Йорге. Эти часы помогли прояснить многое.
…Чтобы судить — надо знать. Самому. Знать достаточно глубоко — чтобы понимать, не полагаясь на готовую оценку других.
То, что они показали — правда: немало из того он имел возможность видеть сам. Неоднократно. Но — что за этим крылось, не понимал. Да: «Разве интеллект дает право на жестокость?» И то, во что превратились сами они — полноценные интеллектуалы: обесчеловечивание, страшную глубину которого они показали. Только Йорг может радоваться этому: для него идеал — человек без человеческих чувств. И он почти стал таким же сам.
А все наоборот: иные, человеческие радости, которые Йорг не признает, не помеха — необходимое дополнение к радости творчества. Жить, как Йорг, дальше — невозможно. Безрадостное существование, мертвечина — не к этому должно идти человечество. Нет: кризис не был благом!
К сожалению, он пришел к этому, уже потеряв Риту. Как все оказалось сложно: единомышленники — полные — вначале; потом она раньше его поняла то, что он считал для себя абсолютно неприемлемым — но против воли проникало и в его сознание. И он боролся: с ней, с собой, — и потерял ее.
«Я не меняю так легко свои убеждения». Потом — ее уже не было рядом, а он мысленно спорил с ней, перебирал в памяти все, что она сказала в те, самые счастливые в его жизни, ночи. Его аргументы, почему-то, все больше теряли силу; он чувствовал, что все, что прежде было несомненным, уже не воспринимает с прежней верой: явилось желание все критически проанализировать. Чтобы лучше разобраться, даже принялся за произведения Лала Старшего.
Старое сопротивлялось, не давая признать крах прежних его взглядов. И вот сегодня все окончательно рухнуло: он понял, что больше не в состоянии защищать то, против чего восстали ум и совесть Лала Старшего и Дана. Понял! Не слишком ли поздно? Как может поверить ему она после того непоправимого, что он совершил? А без нее он не может — ни жить, ни работать: он узнал это слишком скоро.
Но теперь защита старого — предательство самого себя. И об этом он должен сказать Йоргу. Страшно подумать! Сколько же друзей с презрением отвернутся от него! Что же делать?
Сказать! Иначе — будешь лгать себе и другим. Делать вид, что веришь — и знать, что ненавидишь. Будешь презирать себя сам. Хуже этого уже ничего нет.
Сказать Йоргу! Собрать все силы — и сказать! А пока не сделал это, ты не имеешь право подойти к ней. Пока не сделал!
… Ее появление застало его врасплох, хотя только этого ждал он: она появилась вдали, — медленно шла по тропинке, как делала все то время, когда они встречались здесь каждый вечер. Не изменила этой привычке: могла же доехать в кабине сразу до своего блока. Несмотря на очень поздний час.
Еле видна, но он знает, что это она. Самая прекрасная — единственная во все мире. Не верится, что это — она, наяву. Смотреть и смотреть на нее! Но — окликнуть? Нет: нельзя. Нельзя! Пока у него нет права.
Она очень медленно прошла мимо. Он следил затаив дыхание пока она не скрылась за входной дверью.
Дан и Марк копались в архиве Лала. Основная часть работы была уже выполнена: почти все, даже незаконченные, произведения Лала были опубликованы — переданы в Центральный архив. Но оставалось еще значительное количество фактического материала, собранного им — разбору его они посвящали немалую часть свободного времени.
— Послушай, — Дан повернулся к Марку, чтобы поделиться интересной находкой, но Марк сидел с закрытыми глазами, вцепившись руками в подлокотники кресла, — лицо его было белым как мел. — Что с тобой?
Марк только слабо застонал. Не медля, Дан уложил его и подкатил кибер-диагност, приготовленный для родов Лейли.
Сердце! Врача Дан вызывать не стал — впрыснул лекарство, дождался, когда щеки Марка начали розоветь. Тогда спросил:
— Как чувствуешь себя?
— Ничего: проходит.
— Давно это у тебя?
— Первый раз, — солгал, впервые в жизни, Марк. Но Дан не успокоился: запросил медицинские записи на него.
— Третий, а не первый! — укоризненно сказал он.
— Такой — первый. Те — были не сильными. Что ты хочешь: возраст.
— Тебе надо лечь в клинику. Сердце очень изношено.
— Подлечусь. Только не в клинике: обойдусь без нее.
— Перегружался ты сильно последнее время.
— Не больше тебя.
— Но у меня организм много моложе твоего.
