Я не чувствовал особенного желания похвалить доктора за его проницательность и ограничился тем, что нашел этот случай очень интересным, а он не настаивал на сближении между своим приключением и моим. Вино развязало ему язык, и он охотнее готов был рассказывать еще двадцать случаев из своей жизни, нежели выпытывать от меня признание. Впрочем, в ту минуту я был бы очень рад узнать от него что-нибудь о положении Даниеллы, но ни за что в мире я не решился бы заговорить о ней с этим господином.
— Вы хорошо бы сделали, — сказал мне князь после обеда, — если б набросали для памяти эскиз этого огромного зала и нашего бивуака при таком освещении; впоследствии, если вам будет угодно принять от меня заказ, я буду просить вас написать мне картину по этому эскизу. Страдая душой и телом, я все-таки считал себя здесь счастливым, Что касается вас, то, несмотря на скуку, вам также будет дорого воспоминание… Я вас не спрашиваю ни о чем… ни даже об «ее» имени; но «она» показалась мне очень хорошенькой.
— Так вы видели ее? — воскликнул доктор.
— Да, в тот самый день, когда я чуть было не попался на глаза Вальрегу. Я видел, как она вошла… Но заметьте, доктор, что его чувства так же серьезны, как мои, и мы не должны говорить ему о той, которой были обязаны возможностью каждый вечер покуривать сигары на дворе и в галереях замка. Не правда ли, — прибавил он, обращаясь ко мне, — что с шести часов вечера и до шести часов утра вы не выходили из казино, потому что она была там? Но со времени блокады она, кажется, не могла приходить; вот почему вы всегда были на ногах, бегали повсюду и беспрестанно…
— Я вижу, что вам были очень хорошо известны мои привычки; но почему же вы так долго не хотели мне довериться и скрывались от меня?
— Совсем нет; не зная вас, я уже чувствовал к вам симпатию. Мне нравился ваш талант…
— Мой талант? Но у меня еще нет таланта, и притом…
— Вы думаете, что я не видал вашей работы? Знайте же, что мы каждый вечер приходили в вашу мастерскую и любовались тем, что вы сделали в продолжение дня.
— И я считал себя в полном уединении!
— Полного уединения не существует. Но мы не хотели мешать удовольствиям вашего tete-a-tete. В другое время моей жизни, может быть, я был бы менее скромен; но, находясь сам в положении страстно влюбленного…
Зевота, произведенная пищеварением, так забавно прервала князя на слове страстно, что я чуть не расхохотался.
— Вы думаете, что он шутит? — сказал доктор, заметив мою улыбку. — Совсем нет! Этот ленивый, больной, пресыщенный, изнеженный, этот добрейший князь до сих пор еще предается романическим страстям; и в настоящее время… Впрочем, вот ясное доказательство тому, — прибавил он, показывая на треснувшие своды, — мы сидим теперь в погребе, который каждую минуту готов на нас рухнуть. Я приехал сюда затем, чтобы обнять свою мать, и в мире нет другой женщины, которая бы заставила меня провести хоть три дня без солнечного света; а он, при своем плохом желудке, при своей привычке к роскоши и при своей изнеженности, способен провести здесь три года в надежде победить нерешительность своей возлюбленной! Слава Богу, она, наконец, решилась на похищение, и вас, любезный друг, завербуют в гвардию «укутанной принцессы», то есть, я хотел сказать украденной[7]! Посмотрим, князь, какой чин дадите вы нашему молодому артисту в армии божественной…
— Не пейте более, доктор, — заметил князь с некоторым неудовольствием, — вы чуть-чуть не назвали ее!
— О, нет! — сказал доктор, показывая пантомимой, что запирает себе рот. — А с каких, однако, пор доктор не может безнаказанно опорожнить все бутылки, которые помещаются на столе?
— Что касается до чина, — снова начал князь, — я сейчас же произвел бы нашего нового друга в полковники, потому что он уже показал себя. Знаете ли вы о том, что ваше приключение на via Aurelia наделало шуму, не скажу в Риме, в этом огромном вместилище, где человеческий голос скорее замирает, чем здесь, но в той привилегированной сфере, где можно говорить о чем-нибудь, хотя бы, например, о происшествиях на больших дорогах. Вы, кажется, хорошо отделали одного полицейского агента, который вместо исполнения своей обязанности грабил путешественников. Его побранили, пригрозили и простили, потому что это был драгоценный человек для ловли беглецов. Ему-то поручено следить за нами; но он при этом не забыл своих личных дел и постарался отомстить вам ложными доносами.
— Нам говорили, — сказал доктор, — о некоем Мазолино, и потом еще об одном скоте ejusdem farinae, который подстерегал и вас, и следил за нами, но нам удалось обмануть его. Кажется, его называли Тарталья.
— Эччеленца, — отозвался Тарталья, который усердно занимался перемыванием стаканов в фонтане, и, услыхав свое имя, думал, что его кличут.
— А, так это он? — воскликнули с хохотом князь и доктор.
— Да вы, господин Вальрег, терпите подле себя самую отъявленную каналью в целом здешнем краю.
Напрасно я старался уверить их в преданности ко мне Тартальи; слова доктора услыхал повар Орландо, который воскликнул в свою очередь:
