Покров тайны – тайны настолько глубокой, что исследователям до сих пор не удалось раскрыть ее до конца, – окутывает это странное свидание. Тайна была необходима. Парижский народ не признавал сговоров, производившихся у него за спиной. Он требовал от своих депутатов честности и открытых действий. Осуждая комплоты бриссотинцев, санкюлоты, разумеется, тем более не могли бы простить что-либо подобное своему любимцу Дантону,
Он знал это и принял все меры.
Он прибыл, когда все уже были на месте.
И сразу понял, что напрасно совершил далекую прогулку.
Правда, Верньо и Кондорсе не выглядели непримиримыми.
Но зато Бриссо… А в особенности Бюзо, Барбару – преданные друзья Роланов, и Гюаде, этот едкий и злой Гюаде…
Разговор, по-видимому, был долгим и горячим.
Традиция сохранила последние слова Дантона – горькие слова разочарованного «примирителя», обращенные к своему главному оппоненту:
– Гюаде, Гюаде, ты не прав; ты не умеешь прощать… Ты не умеешь приносить свою злобу в жертву отчизне… Ты упрям, и ты погибнешь…
Дантон ушел в ночь, а они остались. Было тихо. Сожалели ли они о происшедшем? Увидели ли на момент будущее? Если бы даже их вдруг озарило предвидение, поступить иначе они не могли.
Логика, беспощадная логика событий влекла жирондистов и Дантона в разные стороны. И как бы он или кто другой ни желали мира и союза, преодолеть глубинные законы жизни они были не в силах.
Что же, однако, мешало этому союзу? Ведь, казалось бы, Дантон был близок «государственным людям» и по образованию и по имущественному цензу. Он принадлежал почти к тому же кругу, к тем же слоям буржуазии, что и они. Он и они придерживались почти одинаковых взглядов на собственность, на политический строй страны, на войну и мир.
Почти… Но через это «почти» перешагнуть было невозможно.
Для интеллигентных потомственных буржуа – жирондистов Дантон был прежде всего выскочкой, «нуворишем», разбогатевшим мужиком. Он слишком резок, слишком «невоспитан», слишком афиширует свою неразборчивость в средствах.
Ему не могли простить «сентября», проложившего глубокую борозду между Горой и Жирондой.
И – самое главное – ему не могли простить народной любви, ибо народ оставался страшным пугалом для клики Бриссо – Роланов.
Вот в чем была основа непримиримости.
Жирондисты боялись масс, а Дантон опирался на массы.
Жирондисты, для которых революция давно закончилась, превращались в замкнутую, оторванную от народа касту, дрожавшую за свое положение, свою власть, свою жизнь.
Дантон, хотя и оглядывался назад, жил не одним настоящим, но и будущим. Для него народ продолжал оставаться главной силой в революции, а сама революция еще не достигла конечной точки.
Великий соглашатель использовал то оружие, которое для жирондистов было смертельным.
А потому они и отвергли его, отвергли решительно и бесповоротно, ибо союз с ним представлялся не только постыдным, но и гибельным.
– Ни Марат, ни Ролан! – заявлял Жорж и думал, что сможет избегнуть «крайностей», опираясь на «болото» и на «благоразумных» из обеих партий.
– Или Марат, или Ролан! – говорила жизнь.
Но за Маратом было грядущее, а дорога Ролана никуда не вела, и Марат был согласен на единство, от которого Ролан отказывался.
И Дантону не оставалось ничего иного, как объединиться с Маратом.
Отныне «государственных людей» ждала гибель.
Но и Дантон терял щит на будущее.
Даже оказавшись победителем, он неизбежно терпел поражение. С уходом Жиронды он сам попадал на то место, которое раньше занимала она.
А значит, и все удары, которые он подготовил против нее, должны были в конечном итоге обрушиться на его собственную голову.
«Курьер, передавший мне твои строки, сейчас уезжает, и я спешу написать несколько слов. Какое счастье я испытал, получив от тебя весточку!.. Не забудь позаботиться о деревьях, посаженных мною в Арси, и поторопи своего отца с подготовкой дома в Севре. Тысячу раз обнимаю моего маленького Дантона. Скажи ему, что папа будет очень скоро опять с ним…»
Одно из немногих писем, принадлежащих его руке. Оно отправлено из Бельгии тяжело больной, почти умирающей женщине. Чувствует ли Жорж, что расстался с ней навсегда? Он очень хорошо знает о состоянии Габриэли, о ее безумной усталости и смертельной тоске. И тем не менее что волнует его? В первую очередь деревья в Арси и дом в Севре – дела, как говорится, житейские. Еще бы! Ведь он по-прежнему рачительный хозяин и строгий помещик. Он беспрестанно увеличивает свои владения: дома, рощи, земли. Только за пять месяцев – с 20 августа по 27 декабря – он заключает одиннадцать нотариальных актов о приобретении новых участков. Дантона бьет лихорадка приобретательства: как министр, как комиссар Конвента – он думает о расширении Франции, как хозяин – о расширении своего личного домена… Где уж тут распускать нюни и прислушиваться к бабьей хвори!.. Уже много раз обходилось, и на этот раз обойдется как-нибудь.
