— Ты имеешь в виду роды? — с удивлением спросил Джон — Лиз никогда не жаловалась на то, что ей было трудно рожать.
— Нет, я имею в виду отказ от ребенка. Это будет нелегко.
Джон кивнул, испытывая острую жалость не только к Мэрибет, но и к Томми — жалость из-за того, что этим молодым людям так рано придется испытать душевную боль. Однако он все равно немного завидовал этим стремительно повзрослевшим детям, перед которыми была вся жизнь — вместе или поодиночке.
В эту ночь, когда супруги Уиттейкер, лежа в спальне, обсуждали их будущее, Мэрибет и Томми долго разговаривали в гостиной.
Лиз была права относительно того, что заметил ее зоркий материнский взгляд — им казалось, что они теперь одно. Это ощущение было гораздо более сильным, чем раньше.
И впервые в сердце Мэрибет зародилась надежда, что у нее есть будущее.
…На следующее утро будильник поднял всех довольно рано, и, пока Мэрибет принимала душ и одевалась, Лиз приготовила завтрак.
На сегодняшний день был назначен экзамен для Мэрибет, который в случае успешной сдачи позволил бы ей сразу перейти на второй семестр выпускного класса.
И у Томми в этот день тоже были полугодовые зачеты. За столом только и разговоров было, что о предстоящих испытаниях. Томми довез свою подругу до школьных ворот и, пожелав ей удачи на прощание, поспешил в свой класс.
Школьные власти разрешили Мэрибет сдавать экзамен в отдельной комнате, в административном здании, подальше от любопытных глаз учеников.
Лиз встретила взволнованную Мэрибет, подбодрила и дала тестовые задания. Благодаря усилиям Лиз, которая расхваливала способности своей подопечной уже не первый день, остальные учителя предупредительно отнеслись к Мэрибет, сделав все для того, чтобы помочь ей.
Так Мэрибет стала старшеклассницей.
Остаток недели пролетел незаметно, а следующие выходные были последними перед Рождеством.
Покончив с рождественскими покупками, Лиз ехала домой. Однако, повинуясь внутреннему зову, она вдруг решила съездить на кладбище. Она уже несколько месяцев откладывала это посещение, зная, как ей будет больно, но сегодня она почувствовала, что должна это сделать.
Она въехала в ворота кладбища и припарковала машину. Завидев могилу издалека, она сделала к ней несколько шагов и вдруг остановилась как вкопанная, увидев маленькую, слегка накренившуюся елочку, украшенную развевающейся на ветру мишурой и крошечными игрушками.
Лиз медленно подошла к могиле, поправила елку и сбившуюся мишуру, внимательно разглядывая украшения, которые Энни своими руками бережно развешивала на елке всего год назад. Лиз помнила каждое слово, каждое движение, каждый момент той тихой муки, в которую превратился прошедший год.
Внезапно острая и сладкая боль охватила все ее существо, и она почувствовала, как внутри ее словно вскрылся нарыв, и все ее целый год копившееся страдание вышло наружу.
Долго стояла она у могилы, заливаясь слезами и глядя на елку, принесенную Мэрибет и Томми. Дотронувшись до хрупких веточек, словно до руки друга, Лиз прошептала имя своей дочурки… и один звук этого имени коснулся ее сердца, как нежные пальчики ребенка.
— Я тебя так люблю, девочка моя… и всегда буду любить… милая, милая Энни…
Она не смогла сказать ей «до свидания», зная, что свидание это никогда не состоится, и вернулась домой в печальном, но умиротворенном состоянии.
Дома никого не было, и Лиз вздохнула с облегчением. Она долго сидела в гостиной в полном одиночестве, глядя на рождественскую елку и на знакомые до боли игрушки. Встречать Рождество без Энни будет очень тяжело.
Впрочем, ей тяжело было встречать каждый день, тяжело возиться на кухне и убирать в доме, зная, что маленькая помощница не будет вертеться рядом, трудно ездить на озеро или в другие места без их маленькой девочки.
Мысль, с которой она просыпалась каждое утро, — мысль о том, что ее дочки больше нет, — была невыносима. Но Лиз знала, что нужно продолжать жить, как бы это ни было трудно.
Энни появилась, чтобы пробыть с ними так недолго, только они не знали об этом. Но что бы они делали, если бы знали, что она умрет в пять лет? Любили бы ее сильнее? Дарили бы ей больше подарков? Проводили бы с ней больше времени?
Все это они делали и так, но, сидя этим вечером в гостиной, Лиз признавалась себе, что отдала бы всю жизнь за еще один поцелуй, еще одно объятие, еще одну минуту, проведенную с дочкой.
Когда Мэрибет и Томми пришли домой, жизнерадостные, с замерзшими раскрасневшимися лицами, полные новостей о том, где они были и что делали, Лиз все еще сидела на том же месте.
Она улыбнулась им, и Томми сразу понял, что она плакала.
— Я хочу поблагодарить вас обоих, — сказала Лиз, запинаясь, — за то, что вы поставили елку на… спасибо…
Она не смогла закончить фразу, слезы душили ее, и быстро вышла. Мэрибет и Томми не знали, что ей сказать, и Мэрибет, раздеваясь и вешая куртки на крючки, тоже расплакалась. Иногда ей безумно хотелось как-то облегчить жизнь этой семьи, которой так не хватало маленькой жизнерадостной Энни.
