— Кхе-кхе… Ну, так, значит, пришли ведуны, откликнулись на зов. Трое их было. Двое молоды лицом, третий — стар. Извели они оборотня, да только старику-то пришлось поплатиться за то головой. Н-да… — Филимон сокрушенно покачал головой, — Опечалились ведуны да и взяли с деревни плату за избавление неслыханную да страшную… страшную… — голос Филимона звучал все тише, глаза понемногу закрывались и, наконец, он совсем умолк, оттопырив нижнюю губу и свесив голову на грудь.
— Отец, — ведун осторожно тронул старика за плечо.
— Ась? — Филимон встрепенулся и, сощурившись, визгливо выкрикнул: — Вот я вам, засранцы голоштанные! Тудыт вашу растудыт!
Разомлевший на солнышке кот кубарем слетел с завалинки и, не разобравшись спросонья, что к чему, сиганул через забор в соседский двор.
— Отец, — ведун дернул Филимона за рукав. — Я тут.
— Ась? — старик обернулся на ведуна, и через пару мгновений лицо его расплылось в смущенной улыбке. — Заспал, вишь, решил, что мальчишки шалят.
Ведун понимающе улыбнулся.
— Так что дальше то было?
— Дальше? — Филимон нахмурился, припоминая, в каком месте прервался его рассказ. — На чем бишь я остановился-то?
— Ведуны убили оборотня, — подсказал ведун.
— Да, так оно и было, — подтвердил Филимон. — Вроде как и спокойствие после этого установилось, да только ненадолго. Пяти лет не минуло, как пришла в земли князя нашего новая беда: не успели люди от одного оборотня опамятоваться, как второй объявился. Да не на отшибе, а прямо под стенами замка княжеского лютовать стал. Во как! Сказывали, однако, что с тем оборотнем без ведунов управились. Вроде как Боги жрецу нашему пособили. А вскорости князь наш начал распродавать свои земли, а потом и вовсе надумал переезжать чуть не за пределы людских земель…
— Н-да, — Филимон с горечью вздохнул. — А ведь были времена…
— А с чего вдруг князь надумал переезжать? — осторожно поинтересовался ведун.
— С чего? — Филимон опустил голову. — Уж не знаю, сколько в том правды, а только поговаривали, будто жена князя была колдуньей. Да не простой, а из тех, что по глупости да гордыне своей великой с самими Богами дерзают спорить. Вот Боги-то ее и наказали: сама она жизни лишилась, а на род князя нашего проклятье навлекла. И будто бы проклятье это в том состоит, что нежить, с которой княгиня при жизни якшалась, после смерти ее будет ее же потомков преследовать и досаждать им, покуда вконец род князя нашего не изведется. Вот и решил, дескать, Рольф переехать подальше от жилых мест, чтоб, значит, его проклятье невинным людям не отлилось горькими слезами.
— Интересно, — пробормотал ведун. — Значит, князь ваш в глухомань переехал, чтобы от невинных людей беду отвести?
— Да вроде того, — Филимон пожал тощими плечами. — Мало ведь у кого из Владетелей во всем Тридолье было столько подручников, сколько у Рольфа! Теперь-то хорошо, если двадцатая часть осталась…
— А вы, то что ж за ним подались? Или проклятья не боитесь?
— Да как сказать, — Филимон потянул себя за бороду. — Не больно-то я верю в это проклятье. Боги, они, конечно, страшны во гневе, но к людям снисходительны. Да и жрец, я так смекаю, не стал бы в замке жить, если бы наш князь и вправду был у Богов в большой немилости.
— А чего ж он тогда в глухомань эту забрался? — не унимался ведун.
— Вот прилип как банный лист! — беззлобно взъерепенился старик. — Мне-то почем знать? Коли так интересно, так пойди у самого князя и спроси! А я одно знаю: по мне так уж лучше в глухомани да у Рольфа под рукой, чем с кем другим у царя под боком! Слышали мы, чай, как под другими-то князьями людишки живут. Мало кому жизнь медом кажется…
— Это точно, — поддакнул ведун.
— Правда, и наш князюшка в последние годки сильно изменился, — с грустью заметил Филимон. — Вспыльчив, говорят, стал не в меру. Из замка почти и не выходит, да и… — старик замялся и, покосившись на ведуна, махнул рукой. — Уж проклятье тому виной, аль еще что, а, по всему видать, не сладко ему живется.
— Одного я не понял, отец, — произнес ведун, помолчав. — Воевода-то здесь при чем? О нем ведь вроде разговор заводился?
