Но если так, почему Наставник ничего ему не сказал? Почему промолчали Хранители? Могло ли случиться так, что жрецу было ведомо нечто, не ведомое им? Ведун в это не верил, тем более, что со слов Инциуса он понял, что жрец и не думал делать из своего знания тайну. Скорее наоборот.
Так в чем же было дело?
Ведун этого не понимал, но в этом непонимании не было, в общем-то, ничего плохого. Воля Хранителей была до конца понятна лишь самим Хранителям.
Ведун к этому привык. Его учили, что осознанное непонимание всегда лучше придуманного, высосанного из пальца ответа.
Во всех случаях, кроме одного: когда это непонимание порождает сомнения в том, что ты должен делать. И, похоже, сейчас у ведуна — едва ли не впервые в жизни, — был как раз такой случай.
Не понимая причины, он чувствовал, что начинает сомневаться в правоте Хранителей и в правильности собственных действий. И вот уж это совсем никуда не годилось!
И совсем не потому, что воля Круга Хранителей была для членов ведовского братства непреложным законом. В этом Инциус был прав. Нарушь ведун волю Хранителей, сделай что-то им наперекор, и он не то что не был бы никак наказан, но даже и единого слова упрека от них не услышал бы.
Каждый отвечает только за себя и только перед собой. Таков был единственный Закон, который ведуны признавали непреложным.
В покорности или непокорности Кругу Хранителей не было ни добра, ни зла, ни порока, ни добродетели. Опасность таило в себе только сомнение само по себе. Сомнение было врагом искренности, оно не давало вложить душу в выбранное действие. Сомнение отнимало силу, а значит, уменьшало вероятность удачного для ведуна исхода предстоящей охоты.
Что бы там себе ни думали люди, далекие от ведовского братства, а в поединке ведуна даже с обычной нежитью шансы обеих сторон на победу были почти равны. Конечно, можно было склонить чашу весов на свою сторону, организовав, к примеру, облаву. Но ведунов, во-первых, было маловато для того, чтобы вести такие масштабные действия по всем людским землям. А во-вторых — и это было самое главное — Хранители не придавали особого значения исходу «охоты».
И все же, несмотря ни на что, самоубийц среди ведунов не было. А схватка один на один с оборотнем для обычного члена братства была бы именно самоубийством. Такая охота и подавно была уделом немногих.
Хранители не уставали повторять — естественно, не для посторонних, — что истребление нежити не является целью ведовского братства. Равно как не является его целью и защита человеческого рода от истребления. Во всяком случае, не любой ценой.
Единственной достойной целью и способом бытия Хранители считали сознательное следование своей судьбе. Они говорили, что у человека при жизни есть два пути: согласиться с Судьбой, чтобы она его вела, либо воспротивиться ей, чтобы она его тащила. С другой стороны, Хранители говорили, что судьба это не цепь, которая не дает ступить и шага в сторону, а скорее ветер, дующий в определенном направлении. А уж будет этот ветер попутным или встречным — решать только самому путешествующему по океану Жизни.
В общем, понять все это было непросто, а уж объяснить людям, далеким от ведовского пути, пожалуй, что и невозможно.
За всеми этими размышлениями ведун как-то незаметно для самого себя вновь оказался среди домов хорошо уже знакомой ему деревеньки. И тут…
— Эй, мил человек, далеко ли путь держишь?
Ведун удивленно обернулся. Неподалеку у невысокого заборчика, отгораживавшего один из дворов от единственной деревенской улицы, стоял, опираясь на суковатую клюку, невысокий старичок в красной рубахе, подпоясанной некогда расшитым, а ныне выцветшим до серости поясом. Седой как лунь старичок подслеповато щурился против солнца.
— Ты меня, отец? — на всякий случай оглянувшись по сторонам, уточнил ведун.
— Тебя, тебя! — старичок мелко закивал. — Ты часом не ведун будешь?
— Он самый, — все больше удивляясь, ведун приблизился к разговорчивому деду. Нечасто незнакомые люди, будучи в здравом уме и твердой памяти, обращались к нему с вопросами таким хозяйским тоном.
В трех шагах смелость и разговорчивость деда нашли простое и понятное объяснение. Даже стоя с наветренной стороны, ведун без труда учуял исходящий от дедка густой запах хмельного.
— Вот вы, ведуны, — дедок воинственно вздернул редкую бороденку. — К старшим уважение имеете?
— Ясное дело! — ведун почтительно склонил голову, пряча улыбку. — Как же без этого?
— Ну а раз так, — старичок немного смягчился. — То милости прошу на мою завалинку. Разговор у меня к тебе есть. Сурьёзный.
Толкнув скрипучую калитку, он заковылял к утонувшей в смородиновых кустах невысокой хибаре. Ведун без разговоров пошел следом. От хибары за десять шагов несло (во всяком случае, для ведуна запах был резковат) хмелем, брагой и какими-то травами. Личность старичка стала понемногу проясняться.
На низкой завалинке дремал на солнышке серый кот с оборванным ухом. Погруженный в свои кошачьи сны, он нервно подергивал усами и белым кончиком пушистого хвоста.
Дедок, кряхтя, опустился на завалинку и похлопал рядом с собой высохшей ладонью.
