Вышел, а время уже позднее. Темнеет. Тут ещё Зубков выскочил, весь взъерошенный, с сигаретой в зубах. Меня увидел, чуть не подавился. Отвернулся, типа — знать тебя не знаю. Спичкой по коробку зачиркал, сломал. Вторую достал, тоже сломалась. Руки дрожат, от злости и усталости. Так и не закурил, ушёл. Совсем ушёл, к себе подался.
Постоял я ещё, хотел вниз спускаться, покойника подготовить, вдруг смотрю — едет. Что-то рано. Уговор был, что приедут, когда совсем стемнеет. Но кто их там знает, может, это считается темно.
Вот чёрная таратайка ближе подкатила. Да это та самая чёрная карета, что знатных эльфов возит! Ничего себе, какие покойникам здесь почести. Или может, Сурков ради дела расстарался?
Карета подъехала ближе, остановилась. Из окошка сказали:
— Быстрее, несите ящик и тело!
Голос незнакомый, но мне плевать — бежать надо.
Кинулся я вниз, в покойницкую.
Вбежал, метнулся в комнатушку, где надзиратель орк обычно сидит. Вижу, сидит, голову на руки положил, храпит вовсю. Отлично.
Метнулся в покойницкую. Там на крайнем столе, у выхода, ящик с покойником лежит. Тем самым, что в мумию превратился.
Я вытянул с полки два мешка. Один раскрыл, стал туда мумию заталкивать. Чёрт, скорее! И зачем я орку зелье сонное дал? Сначала надо было заставить его покойника в мешок засунуть. Орки соображают плохо, он и не понял бы, что творится. Даже спрашивать бы не стал. Возись теперь…
По-быстрому я сухие чёрные ноги с крестцом в мешок затолкал, и вдруг — хрусть! Позвоночник у мумии треснул, пополам развалился. В мешке лежат ноги, а у меня в руках рёбра на позвонках и черепушка остались. Черепушка отвалилась от позвоночника, качнулась, и со стола — бряк! Блин, да что ж такое…
Кое-как я куски мумии собрал, затолкал в мешок. Оттащил к леднику, разложил по столу в виде трупа, типа, это Ворсовский тут. Дерюгу с тела арестанта стянул, на мумию набросил. Сделано!
Взял другой мешок, стал натягивать на Ворсовского. Мешок с телом арестанта надо ведь ещё перевалить в ящик, где раньше мумия была. Потом вызвать унтера с рядовыми, чтобы ящик с покойником в карету отнесли. Типа, порядок такой, трупик мумии следует передать господам эльвам для опытов…
Ёлки-палки, не получается. А время не ждёт, скорей надо! Употел весь, а толку нет. Арестант хотя и худой, как швабра, а тяжёлый. Блин, что делать-то? А, была не была, никто не видит…
Подцепил я амулет, что Сурков дал, и снял с тела арестанта. Тут же ладонь ему на лоб положил. Сам не понял, как это сделал. От руки тепло пошло, арестант заморгал, дёрнулся, глаза открыл. Захрипел, воздух вдыхает со свистом, будто не дышал сто лет.
— Где я? Что со мной? — спрашивает.
— Тихо! — говорю. — Подымайся скорее, мешок надевай. Бежать надо!
Он на меня глаза выпучил, но спорить не стал. Я ему мешок в руки сунул, он полез в него. Сам шатается, на ногах не стоит.
— Скорее, карета ждёт! — кричу ему. — Укладывайся в ящик! Бегом!
— Господин капитан! Что вы делаете?!
Я вздрогнул. Обернулся. В дверях стоит полукровка Ксенориэль. Рядом с ним застыла парочка надзирателей. Унтер и ещё один, рядовой. Все смотрят на ожившего арестанта Ворсовского. И на меня рядом с ним.
Надзиратели ворвались в покойницкую.
— Ваше благородие, в сторону! — крикнул унтер. — В сторону, лицом к стене!
Полукровка Ксенориэль завизжал:
— Я знал, я знал! Он притворяется!
Трясётся весь, пальцем в меня тыкает:
— Предатель! Сказал — арестант мёртвый! А он живой! Обереги сломал, нарочно! Держите его!
Унтер с рядовым бросились вперёд, за ними подоспел ещё один, с дубинкой наготове.
— Держи его!
Я отскочил от Ворсовского. Тот так и стоит с мешком в руках, в себя прийти не может. Блин, почему я дверь не закрыл?
И что теперь сказать — мужики, я просто рядом стоял? Нет, поздно. Все слышали, что я крикнул арестанту. Не поверят. А даже если поверят, потащат к подполковнику — разбираться. Не за руки потащат, так за ноги. Операция сорвётся, карьера псу под хвост.
А главное — арестант Ворсовский точно будет трупом. Вместе с девицей Настасьей. За ней уже не я приду, а толпа жандармов явится, с дубинками и кандалами.
Надзиратель подскочил, с размаху залепил арестанту дубинкой. Я толкнул Ворсовского, тот упал под стол, где только что лежал покойничек. Удар прошёл мимо. Дубинка хрястнула по столу.
— В сторону, капитан! — снова крикнул унтер. — Лицом к стене!
Второй надзиратель обежал стол, навалился на Ворсовского. Первый снова замахнулся дубинкой.
Унтер кинулся ко мне. Здоровый мужик, плотный. Такой одной массой задавит.
— Лицом к стене, руки за спину! — рычит.
Я увернулся, перескочил через стол. Упал всем весом прямо на надзирателя, что бил Ворсовского. Тот крякнул, свалился на пол.
Другой повернулся ко мне, махнул дубинкой. Я опять увернулся, влепил ему пяткой в глаз. Надзиратель отшатнулся, упал на спину, а я в прыжке заехал в печень другому — он уже поднимался на ноги. Тот отлетел к стене, упал, скрючился, как креветка.
Унтер обежал стол, бросился на меня сзади, обхватил, будто в тисках зажал. Кричит:
— Бей!
Тот, что с ушибленным глазом, поднялся, взмахнул дубинкой — прямо мне в лоб.
