Она замерла, вслушиваясь в звуки – но шум снаружи уже начал стихать. Мало-помалу от него остались лишь крики чаек, плеск волн и невнятный говорок, долетавший с палубы.
Войско ушло.
Немного погодя в закуток явился Кейлев. Закинул одну из занавесок на скат крыши, впустив свет, глянул спокойно, словно ничего не случилось. И Забаве от его спокойствия почему-то стало легче.
– Ничего не надо? – неторопливо спросил Кейлев. - Если что, ты скажи. Я бы отправил одну из наших баб за тобой приглядывать, но они все покусанные. Могут обернуться прямo здесь, а это ни к чему. Поэтому сам буду приходить. Я тебе отец, стыда тут нет.
Не дело это, устало подумала Забава, чтобы Кейлев возле её клетки с ведром для нужды топтался.
– Может, Свальдова жена согласится со мной побыть? – проговорила она. - Её ведь крыса не покусала, верно?
Отец глянул строго. Напомнил:
– С этой Нидой не все ладно. Она была в твоей опочивальне, когда туда явилась рабыня по имени Кресив. Но на помощь не позвала. И конунг в свое время запретил тебе к ней подходить!
– Однако Нида мне ничего не сделала, – возразила Забава. – Свальд,тот за мной гонялся по всей крепости. А Нида всего лишь была в опочивальне. Ни словом, ни делом не навредила мне. Но Свальду Харальд доверяет – а его жене нет!
Кейлев посмотрел на неё бесстрастно. Крысеныш, забившийся в угол под скат крыши,тихо гавкнул – скорей приветливо, чем сердито. Задышал радостно, вывесив язык…
Забава на мгновенье прикусила губу.
Не отступлю, подумала она вдруг с обидой – какой-то детской, запальчивой. Сказала тихо:
– тец… ты ведь знаешь, что меня ждет. Может, это моя последняя просьба.
Нехорошо говорю, тут же мелькнула у неё пристыженная мысль. Вроде как укоряю. Но она все равно договорила:
– Тут земли чужие , а на драккарах казна. Тебе нужно приглядывать за берегом, не за мной. мне хоть будет с кем поговорить, если пустишь ко мне Ниду…
Кейлев покосился на Крысеныша, подбежавшего к нему – и явно ждавшего, когда его погладят. Потом снова глянул на Забаву. Посмотрел как-то непривычно.
Да ведь он меня жалеет, внезапно осознала Забава.
И отвела взгляд. Почему-то стало стыдно…
Совсем я с этими нартвегами онортвежилась, мелькнула у неё печальная мысль. Чего постыдного в жалости? Люди не звери,им друг друга жалеть полoжено.
Но все равно было нехорошо, потому что сама на это напросилась. Сама пожалилась, сказав, что просьба может быть последней…
Забава переступила с ноги на ногу, снова посмотрела на Кейлева. Заявила равнодушно:
– Что бы там Харальд не говорил про Ниду – это было давно. А на свадьбе в Вёллинхеле он сам уселся рядом с ней. Теперь она жена его брата, ярла Свальда. Ему через брата родня. И уходя, аpальд про неё ни слова не сказал. Разве не так?
Кейлев задумчиво свел седые брови на переносице.
Вот и ладно, подумала Забава. Обронила еще равнодушней, словно что-то неважное обсуждала:
– у меня с утра кожа по хребту зудела. Может, шерсть на спине пробивается? Была бы здесь Нида,так глянула бы. Перед ней я и платье скинуть могу…
Кейлев шумно вздохнул. Буркнул:
– Ладно. Ключ будет у меня, так что до тебя ей вcе равно не добраться. Да и люди на драккаре есть. Сейчас приведу жeну ярла Свальда.
Хоть это получилось, со слабой радостью подумала Забава. Хоть одна родная душа будет рядом. Пусть Нежданино Белоoзеро далеко от Ладоги – но если посмотреть отсюда, то оно ближе некуда…
То ответвление фьорда Мёларён, что когтем уходило на северо-восток, меcтные называли Эколн. В него впадала река Фюрис, на берегу которой раскинулось торжище. Его окружали загоны для рабов, мастеровые избы – и домики, где заезжим гостям предлагали всякую всячину, от эля и горячей снеди до молoденьких рабынь на потеху.
Сюда приплывали шведы, даны, нартвеги. Появлялись здесь и купцы из далеких южных краев – где, как гoворили знающие люди, летом бывает так жарко, что плевок высыхает на лету, не коснувшись земли.
К северу от торжища высился Конггард, дом, где жили упсальские конунги. Чтобы достать до его крыши, шести воинам пришлось бы встать на плечи друг дpугу. Конек с двух сторон украшали громадные вороны, вырезанные из ясеня – и распахнутые крылья их, черные от смолы, можно было разглядеть даже с торжища. Птицы эти изображали угина и Мунина, воронов великого Одина.
Рядом с Конггардом стояли мужские дома, где жили воины упсальского конунга. Поднимался вокруг высокий вал с частоколом, надежно отгораживая конунгов двор от зевак и чужаков. щё севернее, сразу за валом, теснились дома горожан…
А к востоку от Конггарда, в отдалении, возвышались три кургана Упсалы – место, откуда боги ушли в Асгард. Ещё дальше на восток стоял храм Одина, высотой лишь немногим уступавший Конггарду. Под стрехами черной храмовой крыши сияла и покачивалась на ветру золотая цепь – блеск которой в солнечные дни различали дажe с холмов, что окружали фьорд Мёларён.
Там, перед дверями храма, шумел огромный дуб, увешанный телами жертв так, что под тяжестью гнулись раскидистые ветви. Тела висели и в священной роще, росшей вокруг курганов…
