- В который раз убеждаюсь: людей, выдающих себя не за тех, кто они есть на самом деле, гораздо больше, чем мне казалось. Хочу успокоить: там, куда нас везут, тебя будут звать ещё проще. Например... Гюзель. А меня Мириам. Может, тебе придется научиться танцевать...
Глядя на растерянную Ольгу, Марго хихикнула:
- А ты хотела попасть на кофейные плантации? Не возьмут, на вид ты больно худа. Где же мы ещё можем понадобиться? Ах, да. Там имена и вовсе без претензий - Лоло. Или - Мими.
- Думаешь, мы попадем в бордель?
- Не исключено...
- Перестань, - не выдержал Герасим, - ты трещишь, как сорока!
- Это правда, - пригорюнилась Марго, - когда боюсь или мне отчего-то не по себе, я всегда болтаю без умолку. Папа говорил: "Тысяча слов в минуту".
- Если они возьмут нас в гарем, - сказала Ольга, - им же хуже будет! Мы у них в гареме революцию устроим, заставим султана отречься от престола и посадим своего.
- У тебя есть кто-то на примете? - поинтересовалась Марго.
- Конечно, есть... вот, Герасим, к примеру.
- Меня - султаном? Ну, ты придумала! - Герасим вначале хмыкнул, а потом громко расхохотался.
Девушки тоже покатились со смеху, так, что задумавшийся на козлах Перец от неожиданности даже подпрыгнул.
- Тю, дуры-бабы, - сплюнул он в сердцах, - волос длинный - ум короткий, хохочут, как на посиделках, а ведь едут не на прогулку.
Он опять замолчал, недоумевая и прислушиваясь к себе: что это с ним случилось? Отчего вдруг он стал жалеть пленных и задумываться о том, чему он прежде никогда не придавал значения?
Время под стук колес тянулось медленно, но вот полог кибитки затрепетал под напором свежего морского ветра, запахло водорослями; послышались крики чаек. Теперь повозка шуршала колесами по песчаной колее, тянущейся вдоль берега.
Ноздри Герасима затрепетали. Он поднял голову и снова тщетно попытался разорвать веревки. Море! Неужели привычная ему, родная морская стихия может принести позор рабства или ещё что похуже? Ведь именно сюда, к морю, стремился он столько дней!
По деревянным сходням к подъехавшей повозке загрохотали башмаки. Откуда-то сверху послышалась команда: "Выгружай товар!" Пленников стали вытаскивать наружу загорелые мускулистые люди.
Фелюга оказалась просто большой лодкой, а не кораблем, как Ольге представлялось вначале.
Перец, доставивший их к месту, и второй контрабандист уехали немедля, а Ольгу с Марго и Герасимом затащили на борт фелюги, на которой было всего три человека команды, и четвертый - капитан. Он работал рука об руку с товарищами, и о его главенстве говорила только готовность, с какой подчинялись ему остальные моряки.
Они споро подняли косой четырехугольный парус, вытащили якорь; один из матросов стал за рулем, и фелюга отчалила от берега.
Девушек развязали сразу. Они сидели на боковой скамье, где их все равно доставал холодный морской ветер, заставляя ежиться и дрожать. Молодой капитан коротко бросил одному из матросов, уже известному пленникам под кличкой Бабник:
- Укрой их чем-нибудь. Простудятся - возись потом!
Бабник принес огромного размера бушлат, в который обе девушки легко завернулись.
Капитан сменил на руле матроса и теперь стоял, расставив ноги в стороны, и глядел прямо перед собой. Его фигура для сухопутного человека представляла интерес своей экзотичностью. Он был худой, жилистый, синеглазый, без мочки левого уха, с распахнутой, несмотря на холодный ветер, грудью. Он выглядел бы просто красавцем, если бы не суровое и даже жестокое выражение лица да брезгливые гримасы при взгляде на девушек.
- Сдается мне, одна из нас его сильно обидела, - прошептала Марго.
- У него сердечная болезнь, - задумчиво сказала Ольга. - От неразделенной, как он думает, любви.
Марго с интересом посмотрела на нее:
- Загадочная ты девушка, княжна. То ли ведьма, то ли просто ведунья. Откуда ты взялась?
- Из Одессы.
- Жила там? Одна, с родителями?
- Мы с дядей Николя уезжали оттуда в Швейцарию.
- Не ближний свет; что ж не уехали?
- Он-то уехал. Я осталась.
- Одна? Здесь? А зачем?
- Роковое стечение обстоятельств.
- Что вы собирались делать в Швейцарии?
- В больнице с дядей Николя работать, он у меня изумительный врач...
А капитан тем временем подозвал к себе Бабника, и тот после разговора подошел к Герасиму.
- Флинт говорит, если ты дашь честное слово, что не попытаешься бежать... и не станешь драться, - добавил он скорее от себя, - я тебя развяжу.
- Даю! - кивнул Герасим.
Бабник с опаской стал его развязывать.
"Флинт, - повторила про себя Ольга. - Небось, сам придумал. Тоже мне, романтик южных морей! Занимается грязным делом, возит людей в рабство и любуется собой при этом!"
Ей надоело сидеть. Она поднялась, прислонилась к борту и стала смотреть на свинцово-серое море, которое не разноцветили даже лучи поднявшегося в небо солнца. Вдруг девушке показалось, что среди этой серости сверкнули голубые искорки, еще, еще...
- Море голубеет, - ни к кому не обращаясь, пробормотала Ольга.
- Керченский пролив прошли; это - Черное море, - тоже как бы самому себе сказал Флинт.
