Дорогой он совсем освоился, со всеми за ручку познакомился. Рассказал, что зовут его Петро, а жену — Оксана, что у них шестеро детей, война войной, а жизнь есть жизнь. А ему приходится крутиться, лошаденку на дальнем хуторе держать. Как же, кормилица, единственная надежда на нее. Ну как отберут? На чем пахать, сев на носу, а у них шесть ртов, мал-мала-меньше…
— Вот видишь, — подзадорил его Василий Ильич, — сам говоришь, жить сейчас трудно. Кто же на наше представление придет, если люди только о хлебе насущном думают?
— Не кажите, господин хороший. Як не важко житы, а людыне спочин потрибен. Без смиху, без видовища — нияк!
Сговорились, что артисты остановятся у Петра.
— Тильки без обману, — попросил он.
— Какой обман может быть? — удивился Герасим. — Ты нам постой предлагаешь, а мы что же, в гостиницу "Метрополь" удерем?
— Ось подывытесь: зараз набегут бабы, станут до себе запрошуваты — в мене чище, в мене краше. Кожному принадно цирка у хати прийматы, це тоби не банда!
Странные сюрпризы преподносила Ольге судьба. То ли встречала она сплошь и рядом людей необычных, то ли сама людская масса вовсе не была серой и однородной, а действительно состояла из личностей. Ну какая была Петру корысть от цирковых артистов? Но как он расцвел и преобразился от радости за своих сельчан, которым он вез такой подарок! Темный, неграмотный, но такой добрый, приветливый… Господи, княжна, как многому вам ещё предстоит учиться!
Янек шел длинными переходами и запутанными коридорами, но никак не мог найти свою комнату. Вернее, ту, в которой жил последние два дня. И ведь Иван предлагал проводить его. Нет, отказался, совсем уж всемогущим себя почувствовал, а Провидение вдруг оставило его. Встреться ему хотя бы Юлия или Беата… но в замке было тихо и пустынно, отчего Янеку становилось не по себе. Наконец он наткнулся на небольшого роста свирепого мужика с маленькими глазками и вислыми усами, который, едва заслышав шаги парня, схватился за кинжал.
— Кто такой будешь? — спросил он с каким-то странным гортанным акцентом.
— Я сейчас живу здесь… недавно… раненый был.
— А-а, ты — тот придурок, что на минное поле залез. И что ты здесь ищешь, вынюхиваешь? Наверное, из-за своего любопытства на мины попал?
— Я в город шел. Думал, так короче будет.
— Гы-ы-ы… Укоротил дорогу, значит. А к кому ты шел в город?
— Ни к кому. Работу хотел найти: на хуторе голодно стало.
— Голодно, — передразнил свирепый. — Развелось вас, голодранцев, даже работы на всех не хватает… И что же, хозяева тебя тут оставляют?
— Не знаю. Я только недавно ходить начал.
— Доктор Вальтер тебя лечил?
— Он.
— Научился, выходит. Недаром мы ему для учебы… Так чего все-таки ты возле покоев пана Зигмунда околачивался?
— Я и не знал, что это его покои. Просто — шел в свою комнату и заблудился.
— Что-то подозрительно это… Ладно, проверим… Тебя не в зеленой комнате поселили? — вдруг поинтересовался мужчина.
— Не знаю, но занавески там вроде зеленые.
Собеседник неопределенно ухмыльнулся.
— И как тебе… в ней спится?
— Как младенцу, — пожал плечами Ян.
— Ого! Значит, ты — парень крепкий. А многие гости прежде жаловались: мол, что-то скрипит, кто-то ходит… Говорят, в этой комнате прабабку покойного графа Головина удавили: бывшие хозяева замка — Головины-то. Говорят, старинный род был, от рыцаря Ольгерда пошел.
— Что это ты, Миклош, вдруг в историю ударился? В сказочники готовишься, если из телохранителей тебя попросят? — проговорила точно из-под земли возникшая Юлия.
Тот засуетился, забегал глазами.
— Смотрю, пани, посторонний. Надо ж было разузнать, что к чему?
— Ну и как, разузнал? Или вместо этого решил сам ему все рассказать? Можешь быть свободным. Я сама разберусь, что здесь делает посторонний.
Она повернулась к Яну.
— Ты кого-нибудь искал?
— Я, пани Юлия, заблудился, — опять принялся объяснять он.
— И куда же ты шел?
— К себе. В эту… зеленую комнату.
— А не в мою?
Парень опустил глаза.
— Поскромничал? Правильно, негоже перед хозяйкой до времени свою резвость показывать.
Юлия призывно глянула на него.
— Что же ты остановился? Пошли в твою зеленую комнату.
Ян шел за нею, в душе проклиная свою робость: робость слуги перед господином, робость бедняка перед богачом, — все то, что веками взрастало в его предках, заставляя сгибать спину перед ними. "Голодранец! Нищий убогий голодранец! Решил господином стать, а сам на неё глаза поднять не решаешься. Правильно говорила мать: не будет с Ивана пана!" Но тут же в нем поднялось, запротестовало его самолюбие. Бог знает, кто из его прадедов знатных, незнатных — вдруг встал руки в боки: "Как это не будет? Да я такое могу! Если из Ивана пана и не будет, — тут он усмехнулся своим мыслям, — то Ян ещё посмотрит!"
