Случайно встретилась взглядом с тетей Марусей и прочитала в её лице ту же радость, тот же восторг.
Есть весна. Есть мир. Война не вечна.
Не вечна!
Но пока вокруг обритые головы — сотни узников.
— Куда нас ведут? — тихо шепнула Нина тете Марусе не потому, чтобы ждала ответа, а просто, чтобы заглушить хоть ненадолго беспокойство.
Тетя Маруся не знала.
Никто из узников не знал…
Город назывался Бреслау.
… Сквозь легкую весеннюю дымку тумана вырисовывались очертания города-крепости.
Этот город казался странным уже потому, что в нем не было развалин. Стены домов не были обуглены. Еще совсем немного, и в нем зацветут цветы.
Здесь уже не было зимы. Здесь еще не было войны. Из зимы товарняки приехали в зыбкую весну. Из самого пекла войны в призрачный мир.
Мальчишки и девчонки в аккуратно повязанных синих галстуках шли в школу.
Это был другой мир, где школьники носили белоснежные рубашки. Как снег, который не скоро еще сойдет с полей России, когда ручьи понесут, журча, по полям смерть, когда солнце, безжалостно растопив холодный саван сугробов, обнажит разлагающиеся тела убитых.
В чистеньком городе был остров войны. Остров, отгороженный от уютного весеннего мира колючей проволокой и высокими досками. Это было, пожалуй, единственное напоминание о войне, идущей на далеких снежных просторах России.
— Русский швайн! — кричали вслед оборванным, наголо постриженным пленникам мальчики в белых рубашечках и смачно плевали вслед.
Отгороженная территория напоминала скотный двор, на который зачем-то согнали людей. Больше тысячи людей.
Здесь были поляки, чехи, югославы, итальянцы, украинцы, прибалты, белорусы, русские… Все говорили на разных языках, но понимали друг друга с полуслова, а если нет — объяснялись на пальцах.
Больше всего было русских. Их легко было узнать по наголо обритым головам.
Прямо на улице, на земле, пленников накормили перловой кашей. Немец — повар в белом колпаке брал из высоченной стопки уложенных друг на друга мисок одну. С выражением агрессивного безразличия ко всему происходящему вокруг плюхал в нее черпак жидкой каши. О ложках не могло быть и речи, и люди жадно выпивали, вылизывали содержимое мисок.
Некоторые пытались снова затеряться в хвосте длиннющей очереди, но немецкие солдаты бдительно следили за тем, чтобы получившие свою порцию без промедления переходили на другую сторону площадки, где и предстояло ждать, ждать, ждать…
На этой половине нелепо торчал у колючей загороди письменный стол, словно кем-то забытый, а может быть, просто выброшенный. Старый, видавший виды. Зачем принесли его сюда?
Среди оборванной, наголо обритой толпы сновали аккуратно причесанные немецкие девчонки в клетчатых фартуках.
— Русский швайн, миски давай! — бойко выкрикивали они скороговоркой.
Ждать, ждать, ждать…
Девочкам было не больше пятнадцати.
Нина протянула пустую миску немке.
— Тетя Маруся, что значит «швайн»?
Ответил дядя Федор:
— Сами они свиньи!
Сплюнул сквозь зубы на землю.
Ждать, ждать, ждать…
Что может быть хуже ожидания, когда не знаешь, чего именно ждешь? Когда само будущее становится зыбким ожиданием? Но каждый в глубине души ждал и жаждал избавления и чуда.
Чуда! Таял день. Весеннее тепло растворялось в вечерней прохладе, на зябком небе светлячками вспыхивали звезды.
— Холодно спать-то на сырой земле, — пожаловался кто-то. Но выбора не было. Где-то часто заходилась кашлем женщина.
— Эх, что там холодно! — не собирался сдаваться на милость тоске и отчаянию дядя Федор. — Забыли уже, как до Польши в ледяных вагонах ехали, а потом еще до Германии. Вот то холодно было. А то что!
— Как такое забудешь? — блеснула в темноте белками огромных глаз молодая женщина. — У нас в вагоне щель была — во!
Случайная собеседница дяди Федора показала ее размер большим и указательным пальцем, сблизив их настолько, как будто держала в руке невидимый грецкий орех.
— А нам повезло! — похвалился дядя Федор. — Ни щелинки. А все равно мороз-зараза!..
— Эх, Федор, хватит тебе глупости-то болтать! — неожиданно вздумала урезониваться мужа тетя Маруся.
— Молчи, горюшко! — шутливо прикрикнул на нее дядя Федор. — Что молчать-то, итак на душе кошки скребут.
Не только у дяди Федора острыми-острыми коготками скребли на душе невидимые кошки. Кто-то молча терпел саднящую боль ожидания, кто-то хотел ее выговорить всю, без остатка.
Рядом, размахивая руками, о чем-то оживленно болтали итальянцы, так беспечно, как будто не было ни немецких солдат с собаками, ни колючей проволоки, отгораживающей узников от всего мира.
И солнечная итальянская речь рассыпалась вокруг скользящими бликами, заражая надеждой и радостью.
— Итальянцы? — скорее утвердительно, чем вопросительно присоединился к их разговору пожилой коренастый мужчина.
Итальянцы энергично закивали, заулыбались.
— Венеция? — не преминул поинтересоваться дядя Федор. Других итальянских городов, кроме Рима, он не знал.
— Сан- Марино, — рассыпался смех, радостный, жутковатый в немецкой неволе
… Утро вспорхнуло ввысь ранними пташками, брызнуло солнечным золотом. Собирайте, кто хочет, весну в ладони! Небо везде одинаково.
