Итак, будущее ее становилось совершенно определенным. Адам женился на ней вынужденно, только потому, что она должна была стать матерью его ребенка, но теперь тому пришел конец. Больше никаких детей, а значит, никаких оснований для продолжения брака? От радости, владевшей Дженис с момента рождения дочери, не осталось и следа. Сломленная внезапно навалившимся отчаянием и чувством одиночества, она уткнулась лицом в подушку.
— А сейчас я хочу поспать, — через силу выговорила она и лежала, не поворачиваясь, пока Адам, потоптавшись, не ушел.
И только когда дверь за ним закрылась, она дала волю своему горю, и горячие, горькие слезы ручьем потекли по щекам, увлажняя наволочку. Она так надеялась, что они придут к какому-то подобию взаимопонимания, но, судя по всему, это были только иллюзии, и она все это время обманывала себя. Теперь, когда ребенок родился на свет, муж все свое внимание и заботу переключит на него и окончательно забудет о том, что есть еще и она.
Жестокая ирония ситуации заключалась в том, что пережитая после рождения дочки душевная травма не помешала ей еще сильнее, чем прежде, желать Адама и любить его. Жить, довольствуясь малым — а на что еще она могла рассчитывать в будущем? — теперь было вдвойне мучительнее. И тем не менее в глубине души она понимала, что жить без него она не сможет…
— Ты сегодня поспала хоть немного после обеда? — вернул ее к действительности голос Адама, и, несмотря на тяжелые мысли, Дженис с неожиданной легкостью кивнула в ответ и даже улыбнулась.
— Да, благодаря твоей матери — она на пару часов взяла Элис на себя. — На этот раз улыбка получилась еще более естественной и легкой. — Мне буквально-таки пришлось упрашивать ее вернуть ребенка обратно. Она и в самом деле уже любит внучку до безумия.
— А я что тебе говорил? — ухмыльнулся Адам, примостившись на краешке кровати, сильный, загорелый, невероятно привлекательный в белоснежной футболке и голубых джинсах. — Ты собираешься спуститься сегодня к ужину?
— Отчего бы нет? Если мне повезет, я, пожалуй, попытаюсь втиснуться в какое-нибудь мало-мальски приличное платье.
— Не думаю, чтобы тебе пришлось во что-то втискиваться, — рассмеялся Адам. — Ты не особо-то прибавила в весе во время беременности, а сейчас и вовсе вернулась в прежнюю форму. Ты сегодня даже более очаровательна, чем прежде, а потому сегодня вечером надень что-нибудь такое, к чему подойдет вот это.
Он с улыбкой протянул ей пурпурную бархатную коробочку. Дженис открыла ее и невольно издала возглас восхищения при виде бриллиантового кулона в форме сердца на изящной золотой цепочке.
— Боже, Адам!
— Примерь!
Не отрывая от нее влюбленных глаз, он вынул украшение из коробки и надел ей на шею, волнующе касаясь пальцами ее нежной кожи.
— Нравится?
— Мне… Безумно!
Последнее слово вырвалось против воли, потому что она собиралась сказать совершенно противоположное, а именно — что ей не нужно бриллиантовых сердец, коль скоро ей не принадлежит живое сердце, бьющееся в его груди, любящее ее дочь, но равнодушное к ней самой.
— Только… Ты так много мне даришь…
Адам беспечно пожал плечами.
— Легко дарить, когда у тебя всего в избытке.
— Но я хотела бы тоже подарить тебе кое-что… — неуверенно начала Дженис и смолкла.
— Боже, Джен, разве ты не понимаешь, что уже подарила мне величайший из подарков, о котором можно желать, — дочь!
Он и не подозревал, что каждое его слово как стрела ранило ее и без того израненное сердце, потому что она жаждала подарить ему любовь до конца дней. И все же, несмотря ни на что, она понимала, что не должна сдаваться.
— Адам, ты не мог бы мне кое о чем рассказать?
— О чем именно?
— Об Оливии…
Дженис допустила ошибку, что спросила его об этом: она поняла это, как только увидела его потемневшее лицо и ледяной взгляд.
— У нас что, нет других тем для разговора? — резко спросил ее он. — К чему?..
Но в этот самый момент в кроватке зашевелилась и залепетала Элис, подняв ручонку. Еще через секунду она открыла глаза, сообразила, что голодна, и зашлась пронзительным криком. Адам мгновенно оказался рядом и поднял девочку на руки, бормоча ей самые ласковые слова.
— Все хорошо, моя принцесса, — приговаривал он, передавая младенца Дженис. — Беспокоиться совершенно не о чем. Видишь, мама здесь!
Он снова уселся у изножья кровати, а Дженис расстегнула ночную рубашку и дала ребенку темный сосок. Протестующие вопли тут же сменились удовлетворенным почмокиванием.
— Господи, знала бы ты, что это такое — видеть ее вот в такие мгновения и знать, что это — мое!
Низкий хриплый голос Адама, чувство собственника, проскальзывающее в каждом его слове, заставили Дженис поднять голову и всмотреться в его синие глаза.
