– Только не умирай, – взмолился Антверпен. – Прошу тебя, не умирай.
– Если я умру, похорони меня рядом с нашим другом Васей, – раздался с печи голос Михеева.
– Тогда я и сам умру от горя! – воскликнул Антверпен.
И тут раздался дружный рев малышей-сороконожек.
– Но мы не хотим, чтобы все умерли! – закричал один.
– А кто принесет нам поесть? Антверпен, не умирай! – закричал второй.
– А кто принесет молоко? Михеев, не умирай! – закричал третий.
– Мы больше не будем разбрасывать яблочную кожуру! – закричал четвертый.
– И вообще – где наша мама? – заплакал пятый. И тут все они вспомнили, что давно не видели маму Марью Семеновну. И подняли такой крик, какого еще никто не слышал. Они пищали, скулили, ревели, рыдали и выли. Они не вспоминали про маму все эти дни, но вдруг оказалось, что она им очень нужна.
А мама Марья Семеновна уже неслась на всех сорока ножках по дорожке к дому на предельной скорости. На спине она тащила огромную толстую книгу, на которой было написано: «Как воспитывать непослушных детей». И к дому она поспела как раз в ту минуту, когда вопли ее детей достигли предельной громкости.
– О боже! – тихо произнесла Марья Семеновна. – Что тут происходит?
Дети облепили ее со всех сторон, тянулись к ней всеми своими ножками и мордочками, чтобы поцеловать измученную длинной дорогой и тяжелой поклажей маму.
– Ужасные новости! Умер Вася! Михеев обварился кипятком и тоже собирается умирать! И Антверпен обещал умереть! Мамочка! Как хорошо, что ты пришла!
По настоянию Марьи Семеновны останки Васи вместе с цветочным горшком похоронили прямо во дворе. Зарыли в землю и сверху насыпали могильный холмик. Книгу по педагогике положили на подоконнике рядом с энциклопедией, но – увы! – никто теперь не мог прочитать столь нужную книгу: Антверпен не успел научиться читать, а Михеев, хотя и знал пять букв, но этого было явно недостаточно. Не говоря уже о том, что он лежал на печи и стонал – ему было всё хуже и хуже.
И тут Марья Семеновна проявила неожиданную сообразительность и твердость характера – собрала всех своих детей и сказала им буквально следующее:
– Михеева надо лечить. Васи теперь нет с нами, но вокруг нашего дома несметные заросли ромашки, а ромашка, как говорил Вася, растение лекарственное. Так что все быстро за дело – собирать ромашки!
Конечно, в это трудно поверить: маленькие сороконожки бросились со всех ног на промысел. За час они набрали целую кастрюлю цветков. Марья Семеновна с Антверпеном приготовили отвар и сделали Михееву огромный компресс на голову, на спину, на живот, на все четыре лапы и на хвост. И Михееву стало чуть-чуть лучше. Утром сороконожки снова набрали кастрюлю ромашки, и снова было сварено лекарство и сделан новый компресс, и Михееву стало еще немного лучше…
К счастью, пошли дожди, и теперь Антверпену не надо было далеко летать за водой, потому что бочка наполнилась свежей водой, она вполне годилась и для компрессов, и для питья.
К концу недели Михеев спустился с печи. Выглядел он ужасно: старая шерсть почти вся сошла, а новая только пробивалась.
Но уже было видно, что новая шерсть вырастет и лысым на всю жизнь он не останется. Первый день он ходил по дому, а на второй вышел за порог – взглянуть на могилу Васи. Утирая скупые кошачьи слезы, Михеев подошел к могильному холмику…
Хотите – верьте, хотите – нет! В это действительно трудно поверить: в самой середине могильного холма вырос маленький столетник!
– Вася! – воскликнул Михеев. – Ты ли это?
– Уа! Уа! – раздалось в ответ.
Антверпен, у которого только-только начало заживать вывихнутое крыло, от неожиданности взлетел на забор.
– Это Вася! – чирикнул он. – Вася снова вырос!
– Уа! Ва-ва! – пролепетал маленький столетник.
Прибежали все сороконожки во главе с Марьей Семеновной и подняли радостный крик:
– Вася! Наш Вася не умер! Он вернулся!
– Всё дело в корешке, – объяснил Михеев. – Он же растение, и он снова вырос из старого корешка. Как хорошо быть растением!
– Вася! Мы больше не будем разбрасывать яблочную кожуру! – дружно закричали сороконожки.
– А-гу! Гу-гу! Ку-ку! – согласилось растение. Этот новый столетник был, несомненно, Вася, но только не прежний мудрый и добрый Вася, а младенец.
Михеев поглаживал растение своей не совсем еще зажившей лапой:
– Мы тебя любим, Вася! Пожалуйста, вырастай поскорей! Ну, скажи: «Ва-ся»!
– Уа-уа! – заплакал маленький столетник.
– Он хочет пить, – догадался Антверпен. И все бросились поить Васю: Антверпен принес воды в клюве, Михеев поливал из бидона, а сороконожки выстроились друг за другом и протянулись цепочкой от верха бочки прямо до бывшей могилы, которая теперь была уже не могилой, а обыкновенной клумбой. Они передавали кружку воды – из ножек в ножки – и почти ничего не проливали по дороге.
До самого вечера, прервавшись лишь на обед, они поливали маленького Васю, и он рос прямо на глазах. К вечеру он вырос в два раза и сказал свое первое слово. Оно звучало странно:
«Па-би-бо!»
