Действие романа «Дело» происходит в атмосфере университетской жизни Кембриджа с ее сложившимися консервативными традициями, со сложной иерархией ученого руководства колледжами.Молодой ученый Дональд Говард обвинен в научном подлоге и по решению суда старейшин исключен из числа преподавателей университета. Одна из важных фотографий, содержавшаяся в его труде, который обеспечил ему получение научной степени, оказалась поддельной. Его попытки оправдаться только окончательно отталкивают от Говарда руководителей университета. Дело Дональда Говарда кажется всем предельно ясным и не заслуживающим дальнейшей траты времени…И вдруг один из ученых колледжа находит в тетради подпись к фотографии, косвенно свидетельствующую о правоте Говарда. Данное обстоятельство дает право пересмотреть дело Говарда, вокруг которого начинается борьба, становящаяся особо острой из-за предстоящих выборов на пост ректора университета и самой личности Говарда — его политических взглядов и характера.
«Дело» — первый, выходящий на русском языке роман Чарльза Сноу — одного из крупнейших писателей современной Англии. Советский читатель познакомится с творчеством еще неизвестного ему английского романиста, интересного, талантливого и умного художника и одного из тех деятелей зарубежной культуры, кто, приезжая в нашу страну, подходит к ней непредвзято и объективно, старается пристально вглядеться в нашу жизнь и делает свои заключения, не поддаваясь стандартным предубеждениям и избитым пристрастиям.
Мы встретились впервые с Чарльзом Сноу в 1960 году в редакции «Литературной газеты», когда он приезжал в Москву вместе со своей женой, известной английской писательницей Памелой Хенсфорд-Джонсон.
У большинства наших людей, не бывавших в зарубежных странах, зачастую складывается довольно схожее ходячее представление об отличительных чертах национального характера того или другого народа. Ходячий образ англичанина — сухопарого, холодного и несколько надменного, корректно-невозмутимого — сложился у нас довольно устойчиво, как ни разнообразны галереи персонажей любимых нами Диккенса или Голсуорси, и, пожалуй, всегда есть в этом нашем стандартном образе нечто от знаменитой фигуры английского купца с неизменным зонтиком из гончаровского «Фрегата „Паллады“».
Уже за несколько минут нашего знакомства Чарльз Сноу вдребезги разбил мое ходячее представление об англичанах. Грузноватый лысый человек с весело поблескивающими сквозь роговые очки глазами, полный непринужденной живости, то и дело заливисто и громко хохочущий, он был наглядным опровержением легенды о суховатом, невозмутимом англичанине.
С каким неподдельным интересом, с какой горячей увлеченностью говорил он о том новом для него, что он увидел в нашей стране. Особенно поразила его наша система образования — по мнению Сноу, в области подготовки научных и технических кадров мы значительно обогнали передовые капиталистические страны. Услышать это от него было тем более любопытно, что Чарльз Сноу сам питомец прославленного Кембриджа, в прошлом известный ученый-физик, на протяжении многих лет тесно связанный с университетами и к тому же во время войны и в первые послевоенные годы занимавшийся в правительственных органах подбором и распределением научных кадров. Естественно, что в этом вопросе он является авторитетным судьей. Свое мнение о советской системе подготовки, кадров Сноу не раз высказывал в печати и в публичных выступлениях после возвращения из СССР.
Потом мы встретились с Чарльзом Сноу уже в его доме в Лондоне летом 1961 года. Здесь в просторной гостиной собралась вечером веселая и шумная компания — известный английский романист Вильям Купер, австралийский художник Сидней Нолан, чьи своеобразные картины украшали стены этой комнаты, один из директоров крупного лондонского издательства Макмиллан, где чаще всего выходят книги Сноу, несколько молодых литераторов. Как мне сказали, дом Сноу представляет собой одну из весьма немногих в Лондоне ячеек литературно-общественной жизни: здесь часто собираются друзья писателя — литераторы, художники, ученые, происходит живой обмен мнениями, возникают горячие споры. Вообще же, говорят, английские писатели встречаются друг с другом сравнительно редко, и у них нет ничего хоть отдаленно похожего на то постоянное творческое и гражданское общение, к которому привыкли мы, советские литераторы.
В тот вечер говорилось о многом — о литературе и искусстве, о политике и науке, о Лондоне и Москве. И я помню, как, усевшись прямо на ковер с бокалом в руке, шумный, то и дело хохочущий Сноу вдруг серьезно и убежденно сказал, обращаясь к своим гостям:
— Я думаю, что в ближайшие годы — не знаю, будет ли это через пять, через десять или двадцать лет, — в науке произойдет новая и самая крупная по масштабам революция. И мне кажется, что первыми эту революцию сделают не наши и не американские ученые, а именно русские — система образования в их стране дает им наиболее благоприятные условия для этого.
И все смолкли, слушая эти почти пророчески прозвучавшие слова, которые произнес человек, превосходно знающий современную науку, сам когда-то бывший большим ученым, один из тех видных деятелей западного мира, для которых проблема личной ответственности перед будущим человечества не является пустым звуком или маскировочной трескучей фразой.
