Но вместо того, чтобы действовать, я десять минут просто дрожу от холода, уставившись в книжный шкаф, внимательно изучая перевитый серебряной нитью черный корешок подарочного издания «Самых влиятельных чистокровных семейств магической Британии». Здесь, конечно, подсуетился Люциус, в свое время поставивший задачей образовать меня, разъяснить, кто есть кто. Последние десять страниц в книге отведены Принцам, которые, однако, утратили все свое величие еще в начале 19-го века. Дома у нас тоже такая водилась – мать, в отличие от меня, даже изгнанная из рода, никогда не забывала, что она – Принц. Книжка, как и другие магические (некоторые из них мать прикупила у старьевщика), лежала в ящике на чердаке. Один ее угол основательно погрызли крысы, оставив после себя омерзительный запах, и, может, от этого она к моменту поступления в Хогвартс и оказалась единственной не изученной мною. А, может, я инстинктивно берег себя от разочарований, стараясь не усугублять своего детства осознанием огромной разницы между мной и чистокровными магами, превосходившими меня уже по праву рождения.
Тем и привлек меня в свое время Люциус, что относился ко мне хорошо независимо от крови. Увы, и Лорд тоже…
И все-таки встряхиваюсь, отрываю взгляд от корешка и выныриваю из ступора – соберись, Сопливус, тряпка, считай, что тебе выдали индульгенцию, и завтра – никаких последствий, ну, в крайнем случае - небольшие слабость и дрожь. Закутавшись в зимнюю мантию, навскидку призываю из шкафа какую-то маггловскую дрянь. Дрянь оказывается бренди, подаренным Ричардом в напоминание об одной провернутой нами сделке, и, вспомнив, что алкоголь тоже нельзя, я долго рассматриваю следы паутины на темном стекле бутылки и затем с отупелым равнодушием отсылаю ее обратно.
Мда… После окончания учебы в Хогвартсе самое большое унижение я испытал, пожалуй, только когда Лорд решил поднять себе настроение, наложив на меня Империус. Вроде бы он заставил меня даже трансфигурировать одежду в розовое платье и танцевать в нем, но я так напился потом, что большая часть случившегося просто вылетела из головы. А, может, он подчистил мне память, как и другим свидетелям. Повезло - их было немного. Ныне покойный Джеффри Уилкс, например, столь легко не отделался… И кто знает, не насмешки ли «коллег» сыграли свою роль в том, что он так рано убрался… Слишком уж рьяно начал кидаться после этого в бой – похоже, доказывал свою состоятельность.
Сегодня свидетель был только один. Но для того, чтобы почувствовать себя так, как будто меня, догола раздетого, разглядывает целая толпа, вполне хватило и одной гриффиндорской дуры... Пожалуй, даже Поттер не заходил в своих стараниях поиздеваться надо мной так далеко…
…Напоив меня веритассерумом, Минерва отходит на безопасное расстояние, как будто я, сидя на полу в идиотском коконе из белых лент, да еще под действием расслабляющего зелья, мог бы противостоять ей. Но она продолжает сжимать в руке палочку так, как будто я готов освободиться и напасть на нее в любой момент. Флакон в ее другой руке, кажется, вот-вот хрустнет. Комната вокруг Минервы тонет в молочном тумане – веритассерум неумолимо сужает обзор, направляя фокус исключительно на говорящего.
Зачем ты напоил меня Сонной одурью пятого февраля? – на первом вопросе, не смотря на то, что тело ощутимо тяжелеет, я еще мыслю достаточно ясно.
Ричард рассказывал мне про маггловские полицейские детекторы лжи. Чтобы их обойти, надо просто сильно верить в ту историю, которую рассказываешь. Или не волноваться. То есть практически применить один из простейших приемов окклюменции. Но с веритассерумом – иначе. Он заставляет человека хотеть рассказать всю правду. Как я прочел в одном маггловском опусе по криминологии, каждый преступник подсознательно стремится к тому, чтобы быть разоблаченным. Создатели веритассерума тоже опирались на эту теорию и, кажется, не прогадали. Веритассерум лишь усиливает это желание, и я ни разу за свою карьеру зельевара не слышал, чтобы с ним можно было как-то бороться. Например, особым образом строить фразы, когда отвечаешь на вопросы. Или говорить однозначные «да» и «нет». Создавая антидоты, я, естественно, проводил соответствующие испытания, не спрашивайте меня, на ком…
Я не поил тебя Сонной одурью…
Это был ты! Ты был в моих комнатах в тот вечер! Ты вскрыл мою защиту. Мне сказал портрет…
Если б на этом можно было остановиться… Но веритассерум уже подчиняет меня, и я, к своему к моему полнейшему позору, оказываюсь к нему еще менее стойким, чем остальные.
