Фонтан представлял собой руки с палочками, выбрасывающими нити заклинаний - сплетаясь, они превращались в змей. Ночью заклинания светились белым, оранжевым или желтым, а в праздники приобретали цвета итальянского флага. Одна из змей, Фелиппе помнил из описания скульптора, приятеля еще со времен доприютской жизни, была покровительницей плодородия, вторая – целительницей, а вот про третью он забыл… Впрочем, какое бы ни было у нее предназначение, у Фелиппе она с самого знакомства с Северусом ассоциировалась именно с ним – что-то было в ней такое же, затаенное и настороженное, и в то же время готовность к броску. Не уползти – однозначно ужалить.
Здесь он был последний раз в тот день, когда бросил Северуса. Думал тогда и никак не мог решиться, но старался, накручивал себя. И соврал потом Северусу - не потому бросал на самом деле, что боялся влюбиться, а как раз потому, что влюбился. И когда почувствовал это, принялся размышлять и сделал неприятное открытие. Северус был совершенно не из тех парней, с которыми у Фелиппе что-то получалось раньше: умный, сексуальный, язвительный, с таким выражением лица, будто ты вызываешь в лучшем случае досаду – в общем, как две капли воды похожий на Эрнесто. Осознав это, Фелиппе пришел в ужас. А тут еще Рита добавила масла в огонь.
С Ритой они сблизились с самой первой встречи – как два полуизгоя в огромном семействе, вроде не чужие, но и совершенно точно – не свои. И, может быть, Фелиппе и не доверял ей каких-то особых тайн, но его радовал сам факт того, что у него есть кто-то, кому он гипотетически мог бы излить душу. Встречались, как правило, в кафе, раз в пару недель после работы, писем друг другу не писали, но если Рите нужно было срочно, она вполне могла заглянуть к нему в отдел. Не домой, так как боялась натолкнуться на Эрнесто.
В одну из таких встреч и рассказала, почему вышла замуж за Ромулу. И теперь ее брак стремительно стремился к нулю. Фелиппе не зря ел свой полицейский хлеб и не зря десяток лет работал с информаторами из разных слоев, так что из немногочисленных обмолвок быстро выловил два и два и получил совершенно ошеломляющие четыре. И именно мысль о Рите потом помогла решиться, доведенная до абсурда идея, что однажды Фелиппе появится у Вильярдо с Северусом под ручку…
Жалел ли он, что отшил его? Жалел, и не раз. Даже сегодня, несмотря на то, что под конец все-таки почувствовал себя вымотанным – а иначе и быть не могло, после ритуала такой интенсивности про стихийную магию можно было забыть минимум на полгода, - так хотелось остаться. Пусть даже не сексом заниматься, а просто лежать в обнимку, трансфигурировать из подручных средств расческу и расчесывать Северусу волосы. И не думать, не думать ни о чем. Но – то ли благоразумие проявил, то ли струсил – даже не заикнулся.
А теперь приходилось возвращаться домой, где, с точки зрения других, может быть, и уютно, но ему самому - немило. И никогда не было. С самого раннего детства, когда выскакивал на улицу и, сжавшись в комок на корточках, прятался в бурьянах неподалеку от крыльца, затыкая руками уши – лишь бы не слышать, как ругаются мать с отцом.
Став взрослым, он не раз думал, не продать ли халупу и не купить ли жилье в другом месте, но во-первых, ему нравилось на отшибе, а во-вторых, ему порой казалось, что куда бы он ни пошел, неуюту никуда не деться, что это его собственное, особенное, внутреннее свойство и никакими переменами его не победить. А с появлением Эрнесто к плохим прибавились и хорошие воспоминания – например, о том, как осенью они сиживали на том же крыльце с бутылкой вина, болтая обо всем на свете и пьяно целуясь, и отдрачивая друг другу, и это было так сильно, и так глубоко, и так важно и прекрасно, как будто лучше не было ничего на свете. И пусть потом было и другое - эти взгляды, как на собаку надоевшую, которую пристрелить жалко, но и слушать гавканье сил уже нет, или выплюнутое сквозь стиснутые зубы: «Да что ты, как проститутка, все лезешь и лезешь под руку?», или насмешливое: «Воображаешь себя великим любовником? Да ты разве умеешь что-то большее, чем зад подставлять?» Все это было, да, но хорошее было тоже, и Фелиппе боялся, что, продав дом, он потеряет ту единственную ниточку, которая еще связывала его с самой большой любовью его жизни.
