Уже наяву страх снова сковал Ивонн так, что она не могла пошевелиться. Сегодняшний сон был гораздо более жутким, чем тот, привычный. В нём не было демона, но там были обычные люди, как многие из тех, с кем Ивонн общалась каждый день. И почему-то ей показалось, что они несут в себе гораздо большую опасность.
Ивонн осенила мысль, что эти служащие театра специально прятали вещи зрителей, чтобы убивать и грабить их хозяев, и все вещи, которые там находились, оставались от этих убитых людей, а все, кого она там встретила, были мертвы.
«Я, наверное, никогда не стану врачом, это не для меня, я ленив, я боюсь вида крови, люблю прогуливать занятия, не люблю, не умею и не хочу общаться с людьми, меня выворачивает от вида любых жидкостей и выделений человеческого организма. Какого чёрта я тут вообще делаю, зачем я попёрся в эту профессию?» – так думал студент первого курса медицинского факультета Филип Мартен.
Двадцатью годами позже, работая в частной клинике на должности хирурга, он рассуждал: «Если человек хочет, чтобы во время операции по удалению его желчного пузыря в операционной звучал скрипичный концерт Баха, даже если он сам находится в отключке и ни хрена не слышит, но у него на этот случай припасена пара тысяч евро, то пусть хоть сам чёрт играет, мне всё равно, я удалю его грёбаный пузырь не хуже. В конце концов, имеют право».
Ещё через пять лет, разъезжая в машине скорой помощи на вызовы, Филип думал: «Зачем платить медицинскую страховку, если всё равно заканчивается всё одинаково? Они не обращаются к терапевту, а если и приходят, то не выполняют предписания, не идут на обследования, всю жизнь едят всякую дрянь в «Маке», а потом, хватая инфаркт, трезвонят: приезжайте, спасайте! И ты хватаешь этот неподъёмный ящик, бежишь сломя голову, как шут гороховый, тащишь это неподъёмное тело, латаешь наспех, а для чего? Чтобы он мог со спокойной совестью ещё несколько лет сидеть перед теликом с пивом?».
В этот день во время очередного дежурства он, как обычно, смотрел в зрачки, закатывал рукава или просто, не медля ни секунды, разрезал окровавленную одежду ножницами, чтобы добраться до предмета своего профессионального интереса – обмякшего «в силу непредвиденных обстоятельств» тела.
Для того чтобы наспех залатать то, что нужно, или завести то, что без него не заводилось, или хотя бы на пять минут продлить работу того, что до него не работало, чтобы передать дальше по конвейеру тем, другим, кто доберётся до сути, долечит, исправит, вернёт к жизни, отпустит – «либо домой, либо… куда они там отправляются?».
В бога Филип Мартен не верил уже давно, а в личную силу, которую могла ему дать профессия, будь он чуточку менее циничным, чуть более изворотливым или хотя бы чуть более снисходительным к человеческим слабостям, не верил лет десять.
Занимаясь работой, Филип старался вообще не думать. Просто, монотонно и чётко, не отвлекаясь на внешние условия, на автомате выполнял свои функции – методично и профессионально, как хорошо отрепетированный театральный акт.
Думать приходилось только в те моменты, когда нужно принять решение: что конкретно, куда, кому, сколько и почему. Прощупать, осмотреть, подключить оборудование, вколоть, промыть, опять осмотреть, перетянуть, отследить по монитору, вписать, отдать распоряжение, открыть, закрыть, проверить, перепроверить, передать.
Профессия, которая и поначалу не представлялась Филипу романтичной или незаурядной, теперь и вовсе стала примитивным набором обязанностей. Отработал, получил чек, оплатил счета, отдежурил, отчитался, спокойно спал ночью.
Романтикой для Филипа по-прежнему оставались совсем другие вещи в его ничем не выдающейся жизни: слегка показавшаяся из декольте грудь очередной его пассии, блики на воде от лунного света или вечерних фонарей, свет ночной лампы или мерцание свечи, мягко разливающиеся в сумеречной комнате, красивая мелодия блюза, создающая соответствующее настроение, внезапная прохлада тёплого летнего вечера… Зелёные глаза, с любопытством и озорством смотрящие на него, затем, изумлённые от его слов, широко раскрытые и выражающие лёгкий испуг от необходимости ответить на главный вопрос: «Вы любите меня, Ивонн?».
Филип, выронив из рук стетоскоп, шёпотом ругнулся, поднял прибор и извинился.
Пожилая женщина, к которой его бригада приехала на вызов, по всей видимости, болела воспалением лёгких. Хрипы были отчётливые, сердцебиение слабое, дыхание прерывистое. Уладив последние формальности, бригада снова сработала чётко и слаженно: погрузили на носилки, накрыли пледом, закрепили ремнями, покатили, понесли, подняли, вкатили в машину, отвезли в больницу. Жить будет.
До того времени, пока какой-нибудь дебил, не заметив на пешеходном переходе, не переедет её своим авто… Или она подхватит очередной вирус, с которым её ослабленный организм уже не справится; или оторвётся тромб в то время, когда она будет принимать горячую ванну; или упадёт с лестницы, поскользнувшись на чём-то мокром, и сломает шею; или…