— Но вы же протянули руку прямо сквозь нее, как будто ее там не было, — сказал Ройбен; по его щекам сбегали слезы. — Как вы могли так поступать с нею?
— А что мне оставалось делать? — удивилась женщина и вздохнула, явно пытаясь смягчить свой тон. — Она же не знает, что умерла! Я говорила ей, но она не поверила! Неужели я должна обращаться с нею как с живым человеком? Это ей не поможет!
Ройбен снова остолбенел.
— Погодите-погодите… Что значит: не знает, что умерла?
— Она не знает, — повторила женщина, чуть заметно пожав плечами.
— Это… это же ужасно… — пробормотал Ройбен. — Не могу поверить, чтобы кто-то мог не знать, что умер. Не могу…
Лиза подняла руку и мягко, но решительно подтолкнула Ройбена к креслу.
— Присядьте, — посоветовала она. — А я принесу вам кофе, раз уж вы проснулись и ложиться снова в постель нет никакого смысла.
— Пожалуйста, оставьте меня, — почти выкрикнул Ройбен. У него вдруг страшно разболелась голова.
Он посмотрел в глаза Лизы. Что-то в ней было не так, сильно не так, вот только он не мог понять, что именно.
Что-то смущало его в ее уверенных движениях, ее странные манеры казались столь же пугающими, как и видение плачущей Марчент, рассерженной Марчент, исчезновение Марчент.
— Как она может не знать, что умерла? — резко спросил он.
— Я же говорю вам, — негромко, но со сталью в голосе ответила женщина. — Она в это не верит. Могу сказать, что такое случается сплошь и рядом.
Ройбен опустился в кресло.
— Не нужно ничего мне приносить. Оставьте меня в покое.
— Это значит, — ответила она, — что вы не хотите ничего брать из моих рук, потому что сердиты на меня.
За спиной Ройбена раздался мужской голос. В библиотеку вошел Маргон.
Он резко сказал что-то по-немецки, и Лиза, опустив голову, тут же вышла из комнаты.
Маргон подошел к стоявшему напротив камина честерфильдовскому диванчику и уселся на него. Одет он был только в джинсы и джинсовую рубашку и тапочки на босу ногу. Его распущенные, достававшие до плеч каштановые волосы были взлохмачены, а лицо выражало теплое и искреннее сочувствие.
— Не обращай внимания на Лизу, — сказал он. — Она должна делать свое дело и ничего больше.
— Она мне не нравится, — сознался Ройбен. — Стыдно это говорить, но это правда. Но сейчас это волнует меня меньше всего.
— Я знаю, что тебя волнует, — сказал Маргон. — Но, Ройбен, часто бывает, что привидения уходят, если не обращать на них внимания. А от того, что замечаешь их, заговариваешь с ними, пытаешься общаться, им не становится лучше, но они крепче привязываются к месту. Но самым естественным завершением для них будет уйти.
— Получается, что вы обо всем знаете?
— Я знаю, что ты видел Марчент, — ответил Маргон. — Мне рассказал Феликс. И Феликс страдает из-за этого.
— Но я ведь должен был сказать ему, правда?
— Конечно, должен был. Я ни в коем случае не виню тебя в том, что ты рассказал об этом ему или кому-нибудь другому. Но, пожалуйста, выслушай меня. Лучше всего будет не замечать ее появлений.
— Но это так жестоко, так бездушно, — возмутился Ройбен. — Видели бы вы ее, видели бы вы ее лицо…
— Я видел ее только что, — сказал Маргон. — Прежде — нет, но сейчас видел, как она сидела у окна. Видел, как она поднялась и приблизилась к тебе. Но, Ройбен, разве ты не видишь, что она не может ни понимать тебя, ни сама заговорить с тобой? Она не столь уж сильный дух, и поверь, тебе совершенно ни к чему, чтобы она набрала силу, потому что если она станет сильной, то может остаться здесь навсегда.
Ройбен тяжело вздохнул. Ему вдруг очень захотелось сделать крестное знамение, но он удержался. У него тряслись руки.
Вернулась Лиза с подносом, который она поставила на кожаную оттоманку перед Маргоном. Комната заполнилась ароматом кофе. На подносе стояли два кофейника, две чашки с блюдцами и старинные льняные салфетки.
Маргон, пристально глядя на Лизу, произнес длинную и, похоже, неодобрительную фразу по-немецки. Он говорил ровно и размеренно, не повышая голоса, но в его словах звучала холодная укоризна, и женщина сначала покорно опустила голову, как и в первый раз, а потом кивнула.
— Ройбен, я прошу прощения, — сдержанно сказала она. — Поверьте в мою искренность. Иногда я бываю груба и могу показаться бездушной. Основа моего мира — целесообразность. Еще раз прошу простить меня. И надеюсь, что вы дадите мне возможность искупить ошибку, чтобы вы не думали обо мне плохо.
— Ну что вы, право, — поспешно ответил Ройбен. — Я и сам не соображал, что говорил. — Ему сразу же стало жалко эту женщину.
— Нет, это я высказалась опрометчиво, не подумав, — умоляющим шепотом возразила она. — Я принесу вам что-нибудь поесть. Ваши нервы расстроены, и вам очень важно есть как следует. — С этими словами она вышла из комнаты.
— Ты привыкнешь к ней и к остальным, — нарушил Маргон продолжительное молчание. Приедут еще один-два человека. Поверь, они очень хорошие слуги — наши слуги, — иначе я не стал бы держать их здесь.
