— Беда с тобой и Стюартом. Если мы начнем отвечать на каждый ваш вопрос, вы очень скоро захлебнетесь информацией. Пусть все идет постепенно, хорошо? В таком случае и нам удастся отложить на будущее неизбежное признание в том, что нам известно далеко не все.
Ройбен улыбнулся. Однако он не собирался давать своему собеседнику возможность ускользнуть, как вода сквозь пальцы — только не сейчас, когда он испытывал такую боль.
— Скажите, а существует наука о духах? — спросил он, чувствуя, что к глазам снова подступают слезы. Взяв с тарелки печенье, он в один укус разделался с ним. Изумительное овсяное печенье, как раз такое, какое он любил, толстое и в меру пропеченное. Потом он допил остатки кофе, и Маргон тут же налил ему еще.
— Ну, не то чтобы существовала… — ответил Маргон. — Хотя кое-кто может сказать, что существует. Я могу сказать лишь о том, что знаю сам: духи способны и могут перемещаться. Если, конечно, хотят. И, конечно, если не имеют намерения остаться и продолжать свою, так сказать, карьеру на прежнем месте.
— Вы, наверно, имеете в виду, что они просто скрываются из виду? — Ройбен тяжело вздохнул. — Точнее говоря, вы имеете в виду, что они перестают вам являться, но вы не можете точно знать, исчезли ли они вообще или находятся где-то поблизости?
— Определенные признаки существуют. Они меняются, они исчезают. Некоторые могут видеть духов лучше, чем другие. Ты, например. Ты унаследовал эту способность от предков с отцовской стороны. От кельтской крови. — Он сделал паузу, видимо, решая, стоит ли продолжать, и добавил: — Послушай меня, пожалуйста. Не ищи возможности общаться с нею. Пусть она уйдет, для ее же блага.
Ройбен не нашелся что ответить.
Маргон встал, собираясь уйти.
— Маргон, прошу вас, подождите, — сказал Ройбен.
Маргон остановился, глядя в пол и, видимо, готовясь услышать что-то неприятное.
— Маргон, кто такие Лесные джентри? — спросил Ройбен.
Маргон переменился в лице. Вопрос почему-то рассердил его.
— Феликс, что, не рассказал тебе о них? Я был уверен, что рассказал.
— Нет, он ничего не говорил. Маргон, я знаю, что вы с ним ссорились. Я видел вас. И слышал.
— Вот пусть Феликс и объясняет тебе, кто они такие и почему он с ними якшается. А заодно пусть изложит всю свою жизненную философию и объяснит, почему считает, что все разумные существа могут жить в гармонии.
— А вы не верите в такую возможность? — спросил Ройбен. Он изо всех сил старался удержать Маргона здесь подольше и заставить его продолжать разговор.
Маргон преувеличенно вздохнул.
— Можно, пожалуй, и так сказать. Лично я предпочел бы жить в гармонии с миром без Лесных джентри и без всяких духов вообще. По-моему, было бы гораздо лучше, если бы в нашем мире обитали только создания из плоти и крови. Пусть даже это будут всякие мутанты неведомого происхождения, совершенно не предсказуемые в своих поступках. И я глубоко и неизменно почитаю материальное. — Он немного помолчал и повторил: — Материальное!
— Как Тейяр де Шарден, — заметил Ройбен. Он вспомнил о книжке, которую нашел еще до того, как познакомился с Маргоном и Феликсом, маленькой книжке теологических рассуждений Тейяра с дарственной надписью Маргона Феликсу. Тейяр ведь утверждал, что влюблен в материю.
— Что ж… Да, — чуть заметно улыбнувшись, сказал Маргон. — Пожалуй, что как Тейяр. Но Тейяр был священником, наподобие твоего брата. Тейяр верил в такое, во что я не верил никогда. Надеюсь, ты не забыл, что у меня нет религии.
— Мне кажется, что есть, — возразил Ройбен. — Своя собственная религия, в которой нет места богу.
— О, ты совершенно прав, — кивнул Маргон. — И, возможно, я заблуждаюсь, говоря о ее превосходстве. Лучше сформулировать это так: я убежден в первичности биологического перед духовным и мистическим. И корни всего духовного и мистического ищу в биологии и нигде больше.
С этими словами он вышел, не дав Ройбену возможности сказать хотя бы слово.
Ройбен откинулся в кресле и уставился неподвижным взглядом в окно. Из мокрых идеально чистых стекол витражного окна получился прекрасный набор зеркал.
Он долго сидел и рассматривал отражение пламени в стекле — небольшое зарево, плававшее, казалось, в пустоте, — а потом прошептал:
— Марчент, ты здесь?
В зеркале начал медленно складываться ее образ; Ройбен, не отрываясь, смотрел на него, а образ обретал цвет, плотность, становился трехмерным. Она снова сидела перед окном, но выглядела не так, как прежде. Теперь на ней было коричневое платье, которое она носила в тот день, когда они познакомились. Ее лицо словно озарилось жизнью, кожа обрела живую упругость, но выражение было очень-очень печальным. Мягкие коротко подстриженные волосы казались расчесанными. А на щеках блестели слезы.
— Скажи: чего ты хочешь? — произнес он, изо всех сил стараясь преодолеть страх, и начал подниматься, чтобы подойти к ней.
