— Ройбен, я ни в малейшей степени не герой. Если бы не мама с папой, которые устроили меня в наркологический центр, если бы они не возились со мною, то даже не представляю, чем бы я закончил. Возможно, меня уже и в живых не было бы. Но ты все-таки прислушайся к тому, что я тебе говорю. Будь терпелив с Селестой, держи себя в руках — ради ребенка. Это первый и главный урок. Пусть она выносит и родит это дитя. Ройбен, ты же не можешь знать, какие сожаления охватят тебя на смертном одре, если она все же решит избавиться от ребенка из-за какого-нибудь твоего неосторожного слова! Знаешь, мне иногда бывает невыносимо больно даже видеть детей, видеть счастливых родителей с их малышами. Я… я не знаю, смог бы я служить в обычном католическом приходе, где есть дети и школы. Очень сомневаюсь. Потому-то я залез в самые трущобы. И с наркоманами работаю по этой самой причине.
— Понимаю… А вот что, схожу-ка я к ней сразу. Поговорю, попрошу прощения.
— Действительно, так и сделай! — обрадовался Джим. — Знаешь, Ройбен, возможно, когда-нибудь этот ребенок окажется для тебя связующей нитью со всеми нами — со мною, мамой и папой, со всей твоей родней по плоти и крови и с тем, что жизненно важно для всех нас.
Ройбен сразу вышел из комнаты и постучал в дверь Селесты. В доме было тихо, но из-под ее двери пробивался свет.
Селеста была одета только в ночную рубашку, но тем не менее сразу пригласила Ройбена войти. Она держалась холодно, но вежливо. А он, остановившись перед нею, старательно, со всей возможной искренностью произнес слова извинения.
— О, я все понимаю, — ответила она, чуть заметно усмехнувшись. — Не беспокойся. Для нас с тобой все это скоро закончится.
— Селеста, я желаю тебе счастья, — сказал он.
— Я знаю это, Ройбен, и знаю, что ты будешь хорошим отцом малышу. Даже и без Грейс и Фила, которые стараются взять все трудности на себя. Случается, что из самых инфантильных мужчин получаются прекрасные отцы.
— Спасибо, Селеста, — сказал он, выдавив ледяную улыбку, и поцеловал ее в щеку.
Ну, с Джимом повторять этот прощальный жест вовсе не обязательно, — подумал он, возвращаясь в свою комнату.
Джим сидел в той же позе перед камином и, похоже, был погружен в глубокие раздумья. Ройбен снова устроился в кожаном кресле.
— Скажи, пожалуйста, — сказал он, — это была единственная причина, по которой ты пошел в священники?
Джим довольно долго молчал. Потом с каким-то непонятным изумлением посмотрел на брата и негромко сказал:
— Ройбен, я стал священником, потому что хотел этого.
— Джим, это я знаю, но не чувствовал ли ты, что обязан всю оставшуюся жизнь искупать содеянное?
— Ты не понимаешь, — устало сказал Джим. — Я был полностью выбит из колеи, чтобы понять, как жить дальше, мне потребовалось немало времени. Я много путешествовал. Провел несколько месяцев в католической миссии на Амазонке. Потом год изучал философию в Риме.
— Это я помню, — ответил Ройбен. — Мы получали огромные посылки из Италии. А я никак не мог понять, почему же ты все не приезжаешь домой.
— У меня был очень широкий выбор. Возможно, впервые в жизни я мог выбирать по-настоящему. И, кстати, когда я сказал архиепископу, что хочу стать священником, он задал мне этот самый вопрос. Мы долго разговаривали. Я рассказал ему все. Мы говорили об искуплении, о том, что такое жизнь священника и каково это — вести ее год за годом, всю жизнь. Он потребовал, чтобы я до поступления в семинарию провел год мирской жизни в полном воздержании. Обычно на такое испытание отводилось пять лет, но он решил, что мое пьяное безумие продолжалось не так уж долго. Вероятно, сыграло свою роль и пожертвование дедушки Спэнглера, и постоянная мамина поддержка. Год я проработал волонтером в церкви Святого Франциска в Губбио. К моменту поступления в семинарию я не пил уже три года, но оставался под строгим надзором. Один глоток спиртного — и меня выгнали бы вон. Ройбен, я выдержал это, потому что очень хотел выдержать. И стал священником потому, что всеми силами стремился к этому.
— А как же вера? — спросил Ройбен, которому глубоко врезались в память слова Маргона о том, что Джим — священник, не верящий в Бога.
— О, вера — это самое главное, — еще тише и доверительнее ответил Джим. — Конечно, вера превыше всего — вера в то, что мы живем в Божьем мире и все мы дети Господа. Как же без веры? Я думаю, что если человек искренне, всем сердцем любит Бога, то любит и всех остальных. Тут просто не может быть никаких вариантов. И любишь их не потому, что надеешься, что это тебе зачтется перед Господом, а потому, что стараешься воспринимать и постигать их так же, как их воспринимает и постигает Бог. Любишь их потому, что они живые.
И снова у Ройбена не нашлось слов. Он лишь кивнул.
— Подумай об этом, — понизив голос до шепота, сказал Джим. — Смотри на каждого и думай: это Божье создание; Бог наделил его душой! — Он откинулся в кресле и тяжело вздохнул. — Я стараюсь. Спотыкаюсь. Поднимаюсь. И продолжаю стараться.
— Аминь, — благоговейным шепотом отозвался Ройбен.
